Страница 96 из 163
Лазарус оторопел. Но тут же взял себя в руки.
— Адора…
— Ох! — Она обернулась. — Ты испугал меня. Я не слышала, как ты вошел, дорогой.
— Извини. Пожалуйста, дай мне это!
— Что тебе дать, Вудро?
Он подошел к ней и вынул из ее пальцев серебристый волос.
— Вот это, любимая. Каждый волос на твоей голове дорог мне. Позволь, я сохраню его.
Дора не ответила. И Лазарус заметил, что глаза ее полны слез. Одна слезинка выкатилась на щеку.
— Дора, Дора, — повторил он. — Почему ты плачешь?
— Извини, Лазарус. Я не хотела, чтобы ты застал меня за этим делом.
— Зачем это все, Адора? У меня седины куда больше, чем у тебя.
Она поняла, о чем подумал муж.
— Дорогой мой, что поделаешь, я ведь знаю, что кое-кто… скажем, плутует. А ведь ты никогда не обманывал меня.
— Адора! Мои волосы действительно поседели.
— Да, сэр. Я знаю, что ты не хотел застать меня врасплох, но я тоже не шпионила за тобой, когда убирала в твоем кабинете и обнаружила косметический набор, Лазарус, это было больше года назад. Какая-то краска, с помощью которой ты делаешь свои жесткие рыжие волосы седыми. Я избавляюсь от седых волос, а ты — наоборот.
— Ты стала вырывать седые волосы, когда узнала, что я стараюсь состарить себя? О, дорогая моя!
— Нет, Лазарус, нет. Я уже целую вечность выщипываю их. Даже больше. Боже, дорогой, я же прабабушка и выгляжу так, как положено. Но то, чем ты занимаешься — осторожно, надо сказать, и спасибо тебе за это, — не делает тебя старым. Ты просто кажешься преждевременно поседевшим.
— Возможно. Сейчас я крашу волосы, Адора, но незадолго до твоего рождения волосы мои были белы, как снег. И, чтобы снова сделаться молодым, мне пришлось предпринять более кардинальные меры, чем косметика или выдергивание волос. Однако у меня не было причин говорить об этом тебе.
Лазарус подошел к жене, обнял за плечи, отобрал зеркало, бросил его на постель, а потом повернулся к окну.
— Дора, годы идут, возраст не скроешь. Посмотри туда. На этих холмах столько ферм, а еще больше нам с тобой не видно отсюда. Сколько же жителей нашей Счастливой долины произошло от твоего слабого тела?
— Я никогда не считала.
— А я считал — больше половины. Я горжусь тобой. Младенцы сжевали твои груди, твой живот растянулся — это знаки чести, обожаемая моя, знаки доблести. И они делают тебя еще прекраснее. Так что оставайся высокой и очаровательной, позабудь о своей седине. Оставайся собой — вот и все!
— Да, Лазарус. Меня-то это не волнует, я стараюсь ради тебя.
— Адора, ты всегда стремишься угодить мне. Хочешь, я перестану красить волосы? Здесь, в Счастливой долине, я могу быть говардианцем: меня окружает моя родня.
— Мне безразлично, дорогой. Только не делай этого ради меня. Если тебе так проще — все-таки первый поселенец и все прочее — и ты хочешь казаться старше, что ж…
— Да, так мне легче общаться с другими людьми. А краситься несложно — я так поднаторел в этом, что могу это делать во сне, но… Дора, выслушай меня, дорогая. В ближайшие десять лет Зак Бриггс появится в «Долларе ребром», ты видела письма Джона. Еще не поздно отправиться на Секундус, где из тебя вновь сделают молодую девицу, если хочешь, — и ты проживешь еще много лет. Может быть, пятьдесят, а может, и сотню.
Дора не спешила с ответом.
— Лазарус, ты хочешь, чтобы я это сделала?
— Я предлагаю. Но решать тебе, моя драгоценнейшая. Ведь жизнь твоя.
Дора взглянула в окно.
— Ты сказал, больше половины?
— И процентная доля наших потомков все увеличивается. Наши отпрыски размножаются, словно кошки, и их дети тоже.
— Лазарус, мы поселились здесь много-много лет назад, в незапамятные времена. Я не хочу покидать нашу долину, не хочу никуда ехать, не хочу бросать наших детей. И зачем мне возвращаться домой в облике юной девицы? Чтобы увидеть, как родятся наши прапраправнуки? Ты прав: я заслужила свою седину и буду носить ее!
— Да, на этой девушке я и женился! Это моя верная Дора! — Лазарус поднял руку, сжал ее грудь и прикоснулся к соску. Она вздрогнула, а потом расслабилась. — Я знал, что ты так ответишь, но все же решил спросить. Дорогая моя, годы не властны над тобой. Ты всегда такая разная. Там, где другие женщины насыщают, ты возбуждаешь голод.
Дора улыбнулась.
— Я не Клеопатра, Вудро.
— Это ты так полагаешь, девушка. Но мне виднее. Длинноногая Лил, я встречал тысячи и тысячи женщин — гораздо больше, чем ты, — и скажу, что по сравнению с тобой Клеопатра просто домохозяйка.
— Болтун, — прошептала она. — Не сомневаюсь только в одном: ты еще не встречал женщины, которая сумела бы тебе отказать.
— Это верно, но лишь потому, что я никогда не рисковал, опасаясь отказа, и дожидался, когда мне предложат. Всегда.
— Значит, дожидаешься приглашения? Хорошо, я приглашаю. А потом начну готовить обед.
— Не торопись. Лил. Сначала я брошу тебя на постель и задеру юбку. А потом проверю, нет ли с другого конца седых волос. А ежели найду, могу выщипать, чтобы ты не трудилась.
— Животное. Негодяй. Развратный старый козел. — Она восхищенно улыбнулась. — Полагаю, мы больше не будем выщипывать седые волосы?
— Мы говорили о волосах на твоей голове, прабабушка. Но с другого конца ты молода, как прежде, поэтому мы очень тщательно повыдергаем все сединки из этих дивных каштановых кудрей.
— Милый старый козел. Давай, если сумеешь найти. Но здесь я слежу за сединой еще внимательнее, чем за сединой на голове. Дай-ка я разденусь.
— Подожди-ка. Вот это длинноногая Лил, самая горячая девка во всей Счастливой долине, всегда у нее спешка! Раздевайся, если хочешь, а я пойду найду Нортона и прикажу ему оседлать Женишка. Пусть напросится на ужин к сестрам Марджи и Лайл. А потом я вернусь, чтобы выщипать незадачливые седины. Боюсь, что с ужином мы опоздаем.
— Если тебя это не волнует, то и меня тоже, любимый.
— Вот это моя Лил! Дорогая, в долине не найдется мужчины старше четырнадцати лет, который не хотел бы сграбастать тебя и попытаться подыскать другую долину, при малейшем намеке с твоей стороны. Твои собственные сыновья и зятья — не исключение.
— Да ну тебя! Опять болтаешь.
— А хочешь пари? Пожалуй, не будем все-таки тратить время на выщипывание седых волос с обоих концов. Пойду распоряжусь, чтобы наш младший сын исчез на всю ночь, а когда вернусь, на тебе должны быть только рубины и улыбка. Поскольку ужина не будет, мы закусим чем-нибудь холодным, возьмем одеяло, залезем на крышу и будем наслаждаться… зрелищем заката.
— Да, сэр. О, дорогой, я люблю тебя! Долго и часто?
— Выбор я предоставляю длинноногой Лил.
(Опущено около 39 000 слов.)
Лазарус осторожно приоткрыл дверь, заглянул в спальню и вопросительно посмотрел на свою дочь Эльф, удивительно красивую женщину средних лет с огненными рыжими кудрями, слегка тронутыми сединой.
— Входи, папа, — сказала она, — мама не спит.
И, взяв поднос с ужином, собралась уйти, Лазарус взглянул на него, прикинул, что исчезло после того, как поднос на его глазах унесли из кухни, — и результат, приблизительно равный нулю, его не обрадовал. Ничего не говоря, он подошел к постели и улыбнулся жене. Дора улыбнулась в ответ. Он склонился над женой и поцеловал ее, потом сел туда, где только что сидела Эльф.
— Ну как ты, моя дорогая?
— Хорошо, Вудро. Джинни… нет, Эльф принесла мне вкусный ужин. Мне очень понравилось. Только перед тем, как она стала меня кормить, я попросила надеть мне на шею рубины… Ты это заметил?
— Конечно же, красавица моя. Когда это длинноногая Лил ужинала не в рубинах?
Дора молча закрыла глаза, Лазарус выглядел спокойным. Он следил за ее дыханием и считал сердцебиения, глядя на жилку на шее.
— Ты слышишь их, Лазарус? — Глаза ее вновь открылись.
— Что, Адора?
— Своих диких гусей. По-моему, они пролетают над домом.
— Ах да, конечно.
— Что-то они рановато в этом году.