Страница 136 из 163
— Глупая ты задница, — проговорил он с выражением. — Суетливый сукин сын, неужели ты ничего не можешь сделать как надо?
Так, видно, оно и было, он не сумел даже по-настоящему познакомиться со своей матерью. Дедуся проблемы не представлял; старый козел ничем не удивил его — разве тем, что оказался ниже и меньше, чем помнилось Лазарусу. Но был он ворчлив, подозрителен, циничен, подчеркнуто вежлив, задирист… словом, очарователен… таким его и помнил Лазарус.
После того как Лазарус, так сказать, «отдался на милосердие судей», случилось несколько неожиданных моментов. Но гамбит этот дал куда лучшие результаты, чем Лазарус мог надеяться, — благодаря несомненному фамильному сходству. Лазарус не только никогда не встречался со старшим братом дедуси (тот умер еще до рождения Вудро Смита), он даже не помнил, что на свете существовал Эдвард Джонсон.
А значился ли дядя Нед в списках членов Семейств? Надо спросить Джастина; впрочем, неважно, можно не беспокоиться. Мать попала в точку: Лазарус оказался похож на деда. А его мать — на своего отца, как заметил дедуся, — и чем все окончилось? Осуждением дядюшки Неда и его легкомыслия. Мать не пожелала слушать о нем, даже убедившись, что гость этим не смущен.
Смущен? Сходство превратило его из незнакомца в кузена. Лазарус рад был бы поцеловать дядю Неда и поблагодарить его за вздорное легкомыслие. Дедуся поверил в свою же теорию — еще бы, ведь она была его собственной, — а дочь охотно смирилась с этой гипотезой. Лазарус, тебе предоставили возможность стать членом семьи — а ты оказался таким идиотом.
Он сунул руку в воду в ванне — холодная; тогда он выключил кран и вытащил пробку. Снимая это логово, Лазарус соблазнился тем, что горячую воду обещали давать в любое время дня. Но, отправляясь спать, хозяин отключал нагреватель, и глуп был тот, кто рассчитывал понежиться в теплой воде после девяти. Впрочем, быть может, холодная вода быстрее приведет его в себя; однако он намеревался долго лежать в горячей ванне, хотел опомниться и подумать.
Его угораздило влюбиться в свою мать.
Лазарус, смотри этому факту в лицо. Невозможно, нелепо, но тем не менее… После двух тысяч лет, когда одно дурацкое приключение сменяло другое, ты вляпался в самую отвратительную из всех возможных ситуаций. Ах да, конечно, сыну положено любить свою мать. В качестве Вуди Смита. Лазарус в этом не сомневался. Он всегда целовал мать на ночь, обнимал при встречах (если не торопился), помнил о днях рождения (почти всегда), благодарил ее за печенье или за пирог, который она ему оставляла, когда бы он ни приходил (кроме тех случаев, когда он забывал это сделать), и даже иногда говорил ей, что любит ее.
Она была хорошей матерью: никогда не кричала на него… как и на остальных, в случае необходимости немедленно прибегала к розге, и на этом все проблемы кончались; никаких там «подожди, вот вернется домой отец». Лазарус даже помнил прикосновение прута из персикового дерева к ягодицам; оно научило его левитировать в очень юном возрасте и куда лучше, чем это делал Торстон Великий.
Он вспомнил также, что, взрослея, понял, что гордится ею, всегда опрятной, стройной и неизменно любезной с его друзьями — не то что матери других мальчиков.
О, конечно, мальчики любят своих матерей. А Вуди судьба подарила одну из лучших.
Но в отношении Морин Джонсон Смит Лазарус испытывал совершенно другие чувства. Перед ним была очаровательная молодая женщина и притом почти его ровесница. Этот ночной визит был пропитан утонченной мукой: за все прожитые жизни ему еще не случалось испытывать столь неодолимое притяжение, истинное сексуальное наваждение: иными словами, подобной женщины он не встречал нигде и никогда. Во время короткого визита Лазарус был вынужден самым тщательным образом скрывать свою страсть: не проявлять излишней галантности, не вести себя подчеркнуто вежливо, не выдавать себя ничем, что могло пробудить во всегда бодрствующей душе дедуси привычную подозрительность. Нельзя было давать дедусе повод догадаться о той буре, которая бушевала в груди его.
Лазарус уставился на доказательство своей страсти, восставшее во всей красе, и хлопнул по нему.
— И чего тебе понадобилось? Тут тебе ничего не обломится. Мы же в Библейском поясе.
И в самом деле! Дедуся Библии не доверял и по стандартам Библейского пояса не жил, однако Лазарус не сомневался — приведись ему нарушить этот кодекс, дедуся без жалости застрелит его, защищая честь своего зятя. Впрочем, возможно, старик сперва разок выстрелит в воздух, давая ему возможность сбежать. Но Лазарус не намеревался рисковать жизнью. Что если ради зятя дедуся пожелает проявить меткость? Уж Лазарус-то знал, как метко стрелял старик.
Надо забыть, забыть обо всем. Незачем давать дедусе и отцу повод для пальбы; ему не хотелось даже сердить их. И ты тоже забудь обо всем, сгинь, змей безглазый! Лазарус вспомнил, что отец скоро приедет домой, и попытался представить его себе, однако образ расплывался в памяти. Лазарус всегда был ближе к дедусе Джонсону, чем к отцу, и не только потому, что отец часто уезжал по делам, — просто дедуся чаще бывал дома днем и охотно проводил время с Вуди.
А другие его дед и бабка? Они жили где-то в Огайо… может быть, в Цинциннати? Неважно, он едва помнил их, так что вряд ли стоило пытаться встретиться. Он завершил все, что намеревался сделать в Канзас-Сити, и если у него есть доля разума, отпущенного богом деревянной дверной ручке, — пора отправляться. Никаких походов в церковь! Какое там воскресенье! Держись подальше от игорного дома, в понедельник надо продать оставшееся имущество — и в путь! Сесть в форд — нет, продать его — и поездом уехать в Сан-Франциско, а там сесть на первый же корабль, отправляющийся на юг. Дедусе и Морин можно послать из Денвера или Сан-Франциско вежливые извинения, сославшись на то, что дела срочно потребовали его отъезда, и так далее.
Скорей вон из города! Ведь Лазарус понял, что притяжение это не было односторонним: дедуся-то, похоже, ни о чем не догадался, а вот Морин все заметила и не возмутилась. Напротив, была обрадована и польщена. Они немедленно настроились на одну частоту, без слов, без взгляда или жеста; одно прикосновение — и ее передатчик ответил ему. Потом, как только представилась возможность, она ответила по-другому: пригласив на обед. Дедуся тут же вмешался, и она немедленно забрала приглашение обратно — но в той манере, которую допускал здешний моральный кодекс. А потом, когда он уже уходил, снова предложила встретиться, но в более приемлемой форме: они имели право увидеться в церкви. Ну хорошо, что плохого в том, что молодая матрона в 1917 году обрадована и польщена, обнаружив, что мужчина хочет разделить с ней постель? Если ногти его чисты, а дыхание сладко, если он вежлив и почтителен — почему бы нет? Женщина, родившая восемь детей, это вам не нервная девица; она привыкла спать с мужчиной, ощущать его объятия, чувствовать его в своем теле… Лазарус немедленно поставил бы на кон все свое состояние до последнего цента: это занятие Морин нравилось.
Во всех предшествующих жизнях у Лазаруса ни разу не возникло причины усомниться в том, что Морин Смит верна мужу в соответствии с самыми ветхозаветными нравами Библейского пояса. У него и сейчас не было оснований думать, что она флиртовала с ним. В ее поведении ничего не говорило об этом; вряд ли подобное было возможно. И тем не менее он был твердо уверен, что ее тоже тянуло к нему, как и его к ней; что она точно знала, чем все может кончиться. Он подозревал, что она вполне отдавала себе отчет в том, что их может остановить только свидетель.
Но когда рядом отец и восемь детей, а в памяти все моральные представления того времени, четко определяющие «пристойное» и «непристойное»… Вряд ли пояс Ллиты мог действовать более эффективно.
Так, давай-ка вытащим все на середину комнаты, и пусть кошка хорошенько обнюхает. Грех? Сие понятие, как и понятие «любовь», сложно определить. Оно отдает двумя горькими, но весьма различными ароматами. Первое: нарушение племенного табу. Страсть, которой он воспылал, безусловно, была греховной — и племя, в котором он был рожден, считало ее инцестом в первой степени.