Страница 66 из 73
— У меня где-то был лимон, — донесся голос Моргана, — но, наверно, его выбросили. С лимоном получается лучше. Нам привозят их только зимой, раз в месяц.
Морган вернулся с напитками. Он шел как слепой, склонив голову набок; взгляд был спокойный, но отсутствующий. Он поставил стаканы на стол и смахнул разбросанные по нему морские ракушки.
— Полировал раковины, когда вы пришли, — объяснил он. — Некуда девать время. Собираю ракушки — тем и держусь. — Марк вспомнил, что смотритель маяка плел отличные кружева. — На этих пляжах не слишком много разновидностей, так что я подбираю их по оттенкам. У меня хорошая коллекция окаменелого дерева, я вам ее покажу. Несколько тысяч лет назад здесь был лес, затем уровень океана изменился, и все оказалось под водой. Самое главное — чем-то занять голову.
— Вы теперь не часто выезжаете отсюда, Гарри, правда?
— Меня можно назвать орлом с подрезанными крыльями, — сказал Морган, скромно и печально улыбнувшись. — Ну, может, и не орел. Вы, наверно, уже знаете, почему я сижу здесь. Вы — друг мистера Кардильо, поэтому я буду говорить откровенно. Нельзя прямо сказать, что я узник, но я никуда не могу выйти один — только в сопровождении мистера Кардильо или генерала Ромеро, а они занятые люди. Генерал Ромеро интересуется древесными окаменелостями, но не очень хорошо говорит по-английски. В моем положении человек должен уметь использовать каждую возможность, и, по-моему, мне это удается. На прошлой неделе мистер Кардильо водил меня в кино, но здесь показывают только очень старые картины. Вы видели «Молодой человек с рожком» с Кэрком Дагласом и Лорен Бокалл? Я видел эту картину три раза — дома, в Штатах, и здесь. Во всяком случае, это тоже помогает убивать время.
— А вы что-нибудь читаете? В табачном киоске в гостинице «Манагуа» есть «Плейбой» и «Эсквайр».
— Честно говоря, я избегаю смотреть журналы такого рода, потому что при моем образе жизни лучше поменьше возбуждаться.
— Я думаю, Кардильо мог бы вам помочь. Здесь как будто нет недостатка в девчонках.
Лицо Моргана вдруг приобрело строгое выражение, а взгляд стал осуждающим.
— Я не хотел бы вступать в интимные отношения с девушкой, пока я с ней хотя бы не помолвлен, мистер Ричардс. Я не безнравственный человек, иначе, думается, я не мог бы стать хорошим пилотом. У меня дома была девушка, которая мне нравилась, но она погибла в автомобильной катастрофе. Мы были очень счастливы, и я получаю удовлетворение от того, что остаюсь верным ее памяти.
— И за вами здесь совсем никто не ухаживает, Гарри? Никто не стирает и не готовит?
— Ну, что вы! В этом отношении мне не на что жаловаться. Каждый день сюда приходит женщина по имени Хосефа, все убирает и моет. Она бы и готовила тоже, если бы я ей разрешил, но мне не очень нравится местная кухня. А я весь остаток жизни готов был бы есть куриную лапшу и бисквит с клубникой. Конечно, может, я так говорю только потому, что это мне недоступно. Если бы я попросил Хосефу купить мне на рынке картошки, то она наверняка купила бы сладкую картошку. Проблема с продуктами здесь неразрешима, так что я практически живу на одних яйцах. Все зависит от того, к чему вы привыкли с детства. Я сейчас кое-что вам покажу.
Морган открыл ящик стола, вытащил папку с газетными вырезками и протянул одну из них Марку. Это была его собственная фотография в возрасте пятнадцати лет. Он был в такой же форме, как и сейчас, и произносил речь по случаю своего поступления на подготовительный курс летной школы в Бетеле, штат Вермонт, в 1950 году.
— К концу следующего года я уже летал самостоятельно, — сказал Морган. Марк заметил, что на фотографии Морган был в очках.
— У вас по-прежнему неблагополучно со зрением?
— Нет. Все в порядке.
— Но вы носите контактные линзы, правда? Морган кивнул.
— Конечно ношу, именно это мена и выбило из седла. Можно сказать, бросило сюда, где я сижу… — Он поморщился, и тень обреченности пробежала по его бесстрастно-веселому мальчишескому липу. — Я был совершенно помешан на полетах. Так или иначе, а я должен был летать, но у всех компаний очень строгие правила насчет зрения. У меня же было крошечное отклонение, легко исправимое при помощи линз, но авиакомпании и слушать не хотели. Просто нелепо. Меня сочли годным для полетов на воздушных такси в Канаде — взлетаешь с воды и садишься на воду, причем надо уметь различить с воздуха тысячи озер. Никаких навигационных приборов, а от теории в подобных условиях мало проку.
С берега донесся лай: должно быть, собаки подрались из-за добычи; потом все стихло в снова наступила зловещая тишина. «Как он может это выносить? — думал Марк. — Я бы не продержался и недели».
— Каким образом вы лишились прав на полеты, Гарри?
— Возил на самолете порошок с Кубы, мистер Ричардс. Мне надо было что-то делать. В Канаде в октябре все замерзает, так что до мая приходится сидеть на земле. А на Кубе все было отлично, пока не пришли красные. Мы пользовались аэропортом Ранчо-Бойерос, где садятся обычные рейсовые самолеты, и летали оттуда во Флориду ниже радарного уровня. Все шло о'кей, надо было только держаться подальше от Ки-Уэст.
— Вы когда-нибудь слышали о человеке по фамилии Спина? Он занимался этим бизнесом.
— Нет, я ведь имел дело с мелкой сошкой. Я совершил около тридцати рейсов, а потом кто-то донес в ФБН. Люди, на которых я работал, должно быть, выложили кучу денег, потому что меня приговорили условно, но лишили права летать за незаконное пересечение границы.
— Значит, в США вы человек конченый.
— Я везде конченый — нигде на законных основаниях работы мне не дадут. После этого я нанялся в Мексике к некоему мистеру Уильямсону. Он вывозил из джунглей древние скульптуры и продавал их музеям и частным коллекционерам. Индейцы прорубили своими мачете летную полосу возле какого-то храма, который нашел мистер Уильямсон, а затем выжгли пни. И я прилетал туда за грузом. Весь фокус состоял в том, чтобы коснуться колесами самого начала полосы, потому что она была длиной всего ярдов тридцать-сорок, и если чуть проскочишь, то влетишь в кусты на противоположном конце. Потом я сидел и думал, как взлететь с двумя тоннами каменных идолов на борту и при этом не срезать верхушки деревьев. Да, мистер Ричардс, вот это были полеты. Я вкладывал в них все свое умение. — Он улыбнулся детской восторженной улыбкой. — Вот это были дни! Эта игра была мне по душе. Я бы и сейчас был там, если бы мексиканцы не поймали мистера Уильямсона. Он получил десять лет.
— А потом вы взялись за дело Гальдоса?
— У меня не было выбора. Приходилось соглашаться на все, что предлагали, а мистер Росси очень хорошо ко мне относился. Я должен сразу сказать, что это дело мне представили в ложном свете. Мне сказали, что Гальдос замешан в крупном воровстве и что по каким-то причинам его отказываются выдать. Откуда я мог знать, что они собираются его убить?
— Конечно, откуда вам было знать, Гарри? Сколько они вам за это заплатили?
— Не помню.
— Не шутите!
— Нет, правда, мистер Ричардс. Довольно много по моим понятиям, но не помню, сколько именно. Потом я летал в Гватемалу, и сколько я получил за это, тоже не помню. Мне не нужно много денег. Я считаю, что самое главное в жизни — найти способ для самовыражения. Наверно, все мы устроены одинаково. Сделать то, за что берешься, как можно лучше — вот что имеет для меня значение. Деньги — вещь второстепенная.
— За полет, о котором пойдет речь, предлагается сто тысяч, — с усмешкой произнес Марк. — Но, судя по вашему настроению, мне, наверно, и не следовало называть сумму — этим вас не соблазнишь.
— Мистер Ричардс, ну что я буду делать со ста тысячами? Я плачу Хосефе пятнадцать долларов в неделю. Еще двадцать, наверное, уходит на еду. Жилье в этой дыре бесплатное. Мистер Кардильо сказал, что вы, возможно, захотите, чтобы я для вас разок слетал, но даже если вы заплатите мне миллион, я по-прежнему останусь бедняком, потому что ничего не смогу сделать с этими деньгами. Какое-то чувство подсказывает мне, что я проведу здесь весь остаток жизни.