Страница 6 из 12
Я был, таким образом, в полном расстройстве, и что меня более всего угнетало, это то, что я вынужден был признать, что ощущаю начало упадка сил, обычного следствия возраста; я не ощущал более той полной уверенности, что дается молодостью и ощущением силы, а опыт при этом еще не дал мне достаточно зрелости, чтобы исправиться. Тем не менее, благодаря остатку той привычки, что дается характеру решительному, я принял резкое решение избавиться от Рено, сказав ей, что буду ждать ее в Аугсбурге. Она не сделала никаких усилий, чтобы меня удержать, но предложила присоединиться ко мне позднее, постаравшись с выгодой продать свои камни. Я выехал, сопровождаемый Ледюком и довольный тем, что Дезармуаз счел за лучшее остаться вместе с этим недостойным созданием, с которым я имел несчастье познакомиться благодаря ему. Прибыв в мой красивый дом в Аугсбурге, я лег в постель, решив сойти с нее либо мертвым, либо излечившимся от яда, который меня пожирал. Г-н Карли, мой банкир, которого я просил прийти ко мне, рекомендовал мне некоего Кефалидеса, ученика знаменитого Фэйе, который, несколько лет назад, избавил меня от подобной болезни в Париже. Этот Кефалидес слыл лучшим хирургом Аугсбурга. Изучив мое состояние, он заверил, что вылечит меня с помощью потогонных средств, не прибегая к роковому хирургическому вмешательству. Он начал, в соответствии с этим, с применения самой суровой диеты, предписал мне ванны и ртутные втирания. Я вытерпел этот режим в течение шести недель и, далеко не излечившись, чувствовал себя в состоянии худшем, чем до начала процедур. Я ужасно исхудал, и у меня были две паховые опухоли чудовищного размера. Я вынужден был согласиться их вскрыть, но эта болезненная операция, кроме того, что подвергла мою жизнь опасности, не дала ничего. Он несчастным образом перерезал артерию, что вызвало обильное кровотечение, которое с большим трудом удалось остановить, и которое привело бы меня к смерти, если бы не помощь г-на Альгари, болонского врача, бывшего на службе у князя-епископа Аугсбурга. Не желая более слушать рассуждения Кефалидеса, доктор Альгари приготовил мне в моем присутствии девяносто пилюль, состоящих из восемнадцати гран манны. Я принимал одну такую пилюлю утром, запивая большим стаканом снятого молока, и другую вечером, после которой ел перловый суп, и это была вся моя еда. Это героическое средство вернуло мне здоровье за два с половиной месяца, время, которое я провел в больших мучениях, но мое здоровье и мои силы начали ко мне возвращаться лишь к концу года.
Именно во время этих моих страданий я узнал об обстоятельствах бегства Коста, унесшего бриллианты, часы, табакерки, белье и расшитую одежду, что мне направила м-м д’Юрфэ в большом чемодане, вместе с сотней луи, что она дала ему на это путешествие. Эта добрая дама направила мне обменное письмо на пятьдесят тысяч франков, которое она, к счастью, не успела передать моему вору, и эта сумма пришла весьма кстати, чтобы выручить меня из той безнадежной ситуации, в которую повергло меня мое беспутство.
У меня в ту эпоху случилось еще одно несчастье, которое было для меня весьма чувствительным: я заметил, что Ледюк меня обворовывает. Я простил бы ему это, если бы он не вынудил меня предать это огласке, которой я не мог избежать, рискуя быть скомпрометированным. Несмотря на это, я сохранил его вплоть до моего возвращения в Париж в начале следующего года.
К концу сентября, когда стало очевидно, что никакого конгресса не будет, Рено проехала через Аугсбург вместе с Дезармуазом, возвращаясь в Париж, но не осмелилась прийти меня повидать, опасаясь, как бы я не заставил ее вернуть мои вещи, которые она присвоила, не спросившись меня, и, без сомнения, предполагая, что мне известно об этом мошенничестве. Четыре или пять лет спустя она вышла замуж в Париже за некоего Бёмера, того, что дал кардиналу де Роан знаменитое ожерелье, которое, полагают, было предназначено несчастной Марии-Антуанетте, королеве Франции. Она была в Париже, когда я вернулся туда, но я не сделал никаких попыток ее увидеть, желая, по возможности, все забыть. Мне это было необходимо, потому что во всем, что со мной было в этот несчастливый год, самым неприятным был мой прискорбный образ действий и особенно моя собственная персона. Однако я в достаточной степени ненавидел бесчестного Дезармуаза, чтобы отказать себе в удовольствии оборвать ему уши, если бы мне представился такой случай, но старый мошенник, который, без сомнения, предвидел мои действия по отношению к себе, испарился. Он умер, нищий и заброшенный, в Нормандии некоторое время спустя.
Едва мое здоровье восстановилось, я, забыв все мои прошедшие несчастья, снова стал развлекаться. Анна-Мидель, моя замечательная кухарка, которая так долго была в забвении, должна была взяться за дело, чтобы удовлетворить мой возросший аппетит, потому что в течение трех недель я испытывал постоянно голод, что было, однако, необходимо при моем темпераменте, чтобы вернуть организму прежнюю форму. Мой гравер и его дочь Гертруда, которых я сажал со мной за стол, смотрели на меня, некоторым образом пораженные, и ожидали смертоносных последствий моей невоздержанности. Мой дорогой доктор Альгарди, который спас мне жизнь, предостерегал меня от возможного несварения, которое свело бы меня в могилу, но потребность в еде была сильнее, чем его резоны; я ничего не слушал, и хорошо сделал, потому что, стараясь хорошо питаться, я удовлетворял свою примитивную природу и вскоре почувствовал себя способным возобновить мои приношения богу, от которого я столь много пострадал.
Моя кухарка и Гертруда, обе молодые и красивые, влюбились в меня, и, преисполнившись благодарности, я одарил их своей любовью обеих зараз, так как предполагал, что атакуя их по отдельности, я не добьюсь победы ни над той, ни над другой. Впрочем, я не мог терять много времени, так как был приглашен м-м д’Юрфэ ужинать с ней в первый день 1776 года, в апартаментах, которые она для меня меблировала на улице Парома (рю де Бас). Она украсила их превосходными гобеленами, которые заказал Рене Савойский и на которых были представлены все этапы превращений философского камня. Она написала мне, что была в Шуази и там узнала, что итальянец Сантис, которому я нанес удар шпаги, проткнувший его насквозь, излечившись от раны, был заключен в Бисетр за мошенничество.
Гертруда и Анна-Мидель занимали меня приятнейшим образом во все время моего пребывания в Аугсбурге, но они не поработили меня до такой степени, чтобы пренебречь приличным обществом. Я приятно проводил мои вечера у графа Макса де Ламберг, который жил при дворе принца-епископа, имея титул великого маршала. Его жена, женщина очаровательная, имела все необходимое, чтобы собирать у себя хорошую и многочисленную компанию. Я познакомился у этого графа с бароном де Селестен, капитаном на прусской службе, остановившемся в Аугсбурге, где он производил рекрутский набор для своего хозяина. Что меня привязывало в особенности к графу Ламбергу, так это его литературный талант. Первоклассный ученый и большой эрудит, он опубликовал несколько работ, очень ценных. Я обменивался с ним письмами, и это тянулось вплоть до его смерти, наступившей из-за его ошибки четыре года назад, в 1792 году. Я говорю «из-за его ошибки», но должен был бы сказать – из-за ошибки его врачей, которые лечили его ртутью от болезни, к которой Венера не имела никакого касательства, и которая привела только к клевете на его счет после его смерти.
Его вдова, всеми любимая, еще живет в Баварии, ласкаемая его друзьями и его дочерьми, которых она превосходно выдала замуж.
В это время маленькая труппа комедиантов, моих соотечественников, прибыла в Аугсбург, и я достал им разрешение выступать в маленьком плохоньком театре. Поскольку она послужила поводом для маленькой истории, которая меня забавляет, так как я явился ее героем, я представлю ее моим читателям, надеясь, что им это будет приятно.
Глава II
Комедианты и комедия. Басси. Страссбуржанка. Граф-женщина. Мое возвращение в Париж. Мое прибытие в Мец. Прелестная Ратон и фальшивая графиня де Ласкарис.