Страница 31 из 68
Негромко разговариваю с лежащим рядом со мной Паулатом. Минувший день вырвал из наших рядов так много товарищей, и нам кажется, будто мы и сейчас видим, как они где-то под звездным небом умирают в лужах крови.
Рейнеке, обычно такой нормальный и уравновешенный, который так сильно страдал и убежал куда-то в тыл. Я думаю о его матери, доброй и щедрой женщине, которая приходила к нему в казарму на Пасху и просила нас присматривать за его сыном, потому что он остался у нее последний. Теперь он пропал, и она будет долго ждать его возвращения.
У него была большая голова и золотисто-льняные волосы. Он был самым энергичным из нас, всегда отличался склонностью к выдумкам и розыгрышам. Он любил поддразнивать товарищей, обожал рассказывать всякие небылицы. Иногда он даже раздражал нас этим и мы давали ему взбучку, но серьезно на него никто не сердился. Несмотря на свой юный возраст, ладони у него были огромные, как лопаты. Рейнеке еще школьником помогал своему отцу в мастерской. Он всегда с такой радостью рассказывал об этом. Когда его призвали в армию, ему пришлось оставить свой отряд юнгфолька[85], которым командовал. Ему очень не хотелось оставлять своих товарищей, по крайней мере, он так нам говорил. Рейнеке истово верил в победу немецкого оружия и слепо обожал Гитлера. Он даже придумывал какие-то сказки в чудо-оружие, в которое мы уже давно перестали верить. Когда не сбывалось то, что нам обещали, он говорил, что Гитлер не может за всем уследить. Когда же мы попали на фронт и оказались в настоящем аду, он здорово притих. В последние дни, вырываясь из окружения и совершая вместе с нами изнурительные ночные марш-броски, Рейнеке окончательно увял. Куда-то исчезла его былая жизнерадостность, вера в победу сменилась горечью и скептицизмом. Сейчас он лежит где-то, в каком-нибудь лесу, в поле или на дороге.
А Гарри Тишвиц, что случилось с ним? Гарри родом из небольшой деревни под Берлином. Он был неисправимым книжным червем, всегда таскал с собой любимые книги; прочитав, он повсюду раскидывал их. Все свои деньги он тратил на посещения театра. Он мечтал после окончания войны сходить в какой-нибудь хороший театр, не опасаясь в самый разгар спектакля воздушного налета и необходимости бежать в бомбоубежище. Он жил с матерью и сестрой и учился в берлинской школе. Каждый раз, когда его мать приходила к нему в казарму и приносила пакет с едой, он неизменно делился с нами то куском пирога, то колбасой или ветчиной, отмахивался от нашей благодарности и тут же с головой уходил в чтение книг. Даже отправившись на фронт, он захватил с собой пару книг, которые всегда носил с собой в солдатском ранце и отказывался бросить их. Среди нас, семнадцатилетних, он держался особняком. Когда раненые начинали стонать и просить о помощи, то звали Гарри и успокаивались в его обществе. Теперь он мертв, и ему уже никогда не попасть в театр и не читать любимых книг.
А Штанденберг, Кранц, Маттерн, Остерберг? Где они? Лежат, убитые, в каком-нибудь окопе? Кто был тот солдат с изуродованным лицом? Страшно даже думать о том, что когда-то он был нормальным здоровым человеком, который, как и все мы, был ребенком.
Мы слышим погребальную песню, а не победоносные фанфары, потому что утратили прежнюю веру. Список этих погибших детей не полон, поскольку в них имена только тех, кого я знал лично. Кто знает тех безымянных солдат, что лежат на городских улицах? Тех, чьи тела разбросаны по полям войны? Где те близнецы, где Хюстих, Герке, Виттхоф, Вайзербергер, Ланге и Шмитт? В какой яме лежит Зандер, великан-пруссак, который так любил свою мать и писал ей нежные письма; который не терял бодрости духа и чувство юмора; который так любил жизнь во всех ее проявлениях?
Сон никак не идет ко мне. Перед моим мысленным взором возникают призрачные лица погибших товарищей. Съедаю еще одну галету и закуриваю новую сигарету, счет которым за последние сутки я уже давно потерял. Свечи погасли, со всех сторон из темноты доносится храп спящих и стоны раненых. Слабый свет лампы мерцает на столе, привалившись к которому спят лейтенант и штабс-фельдфебель. Время от времени кто-то из солдат встает и выходит наружу.
В коридоре тихо, лишь кое-где в темноте вспыхивают огоньки сигарет. Неожиданно чувствую, как на меня накатывает огромная усталость. Сигарета выпадает из моих пальцев. Свертываюсь калачиком и крепко прижимаюсь к полу. В коридоре тепло от батареи центрального отопления. Засыпая, я уже больше ничего не слышу и вижу лишь призрачные лица моих погибших товарищей[86].
Глава VIII. Конец в Шпандау
Меня трясут за плечо: «Вставай! Собирайся!» Еще толком не проснувшись, я поднимаюсь и пытаюсь вернуться к действительности. Мне приснился странный сон. Я видел колонны, марширующие ночью мимо бесконечных руин. У людей были детские лица, и они тяжелым шагом проходили мимо меня бесконечной чередой. Вскоре в их рядах я начал замечать бледные лица наших мертвых товарищей — Штангенберга, Маттерна, Витхоффа, Лички и Кранца. Все они шагали ночной улицей, уходя в небытие.
В коридоре тем временем просыпается жизнь. Мы берем вещи и идем туда, где штабс-фельдфебель выдает нам пайки и немного шнапса. Два человека приносят горячий кофе, чтобы мы окончательно проснулись. После завтрака мы садимся на скамьи и ждем лейтенанта Фрике. Он должен вернуться с новым приказом.
Наконец он возвращается. Нам приказано идти в направлении Шпандау-Вест. И вообще, нам давно пора сматываться отсюда, потому что враг уже вступил на территорию фабрики.
Мы идем по коридорам и поднимаемся по ступенькам. Дневной свет больно бьет в глаза, и на секунду я зажмуриваюсь. По цехам эхом раздаются выстрелы, пули рикошетом отскакивают от стен. В садах слышны разрывы бомб. Мы бежим по проходам. Снаряды попадают в административное здание, и на нас летят обломки стен. Наконец мы достигаем забора и пролезаем в дыру. Сейчас нас скрывают кусты.
В середине сада в наскоро вырытых окопах залегли серые фигуры. Над дорожками висит легкий утренний туман. В одном из окопов лежит мертвец, его руки по-прежнему крепко сжимают оружие. В виске у него небольшое отверстие — скорее всего от осколка. Мы проходим мимо.
Солдаты идут по улице. Время от времени в дверном проеме возникает чье-то лицо и смотрит на ближайшее противотанковое заграждение. Повсюду стоит грохот боя. Пехота усиливает огонь. Пулеметные очереди поливают заграждение. Где-то поблизости слышен рокот танковых моторов. Бой возобновляется с новой силой.
Мы перебегаем улицу, держась стен жилых домов, и вновь строимся, после чего движемся по улицам и паркам, которые производят впечатление вымерших. Постепенно звуки перестрелки остаются позади, и нам слышно лишь отдаленное уханье артиллерийских орудий.
Вдали виднеется полицейская школа и здание, в котором располагается НАПОЛА, перед ними огнеметные танки из подразделения войск СС. Солдаты и мирные граждане ведут себя организованно. В кустах, перед зданием и на другой стороне улицы виднеются сложенные штабелями ящики с оружием и боеприпасами. Мы останавливаемся и ждем лейтенанта — он зашел внутрь одного из зданий. Мимо нас проходят парни в коричневой форме национальной полиции, они тащат оружие и боеприпасы. Каждое звено возглавляет солдат войск СС. Эти парни должны выслеживать и уничтожать вражеские танки.
Второй лейтенант приказывает нам взять оружие. Мы колонной проходим мимо солдата войск СС, который сует нам в руки винтовки, сваленные неаккуратной кучей на тротуаре. После этого мы должны расписаться в их получении. Все квартирмейстеры одинаковы — им вечно нужна ваша подпись. Наверно, только умереть разрешается без всякой расписки.
Мы вновь строимся на площади, и лейтенант повторно нас пересчитывает. После этого мы расходимся по всей серой площади. Такое впечатление, будто ее подмели. Чуть дальше виден чахлый лесной массив, а перед ним обугленные развалины строений, которые сгорели почти дотла. Вместе с ними сгорел и весь наш скарб. Если не считать пулеметных очередей, что время от времени доносятся с соседней улицы, пока тихо. Мы покидаем здание полицейской школы и останавливаемся у ворот жилого дома. Улица, которую нам предстоит перейти, простреливается из пулемета[87]. Лейтенант дает нам команду «бегом, марш!» и бросается через проезжую часть под защиту стены. Однако обстрел усиливается. Враг явно заметил нас. Пули рикошетом отскакивают от стен. Когда пальба слегка стихает, мы по одному перебегаем улицу. Наступает моя очередь. Я с разбега кидаюсь на ту сторону. Мимо меня свистят пули, но я добежал и жду следующего. Наконец он рядом со мной, за ним еще один солдат. Мы все, как один, пытаемся отдышаться. Остается последний из нас. Он разбегается и пересекает улицу, но неожиданно останавливается, поворачивается и медленно идет назад. Затем пробует снова, но вновь возвращается, после чего лейтенант бежит к нему. Он берет его за локоть, и они вместе перебегают улицу.
85
Юношеская дивизия гитлерюгенда.
86
В тот день 76-я и 60-я стрелковые дивизии советской 47-й армии одновременно начали наступление на Шпандау с севера и запада. Несмотря на внушительную артиллерийскую поддержку, советские войска понесли большие потери. Не сумев взять город, они снова отступили, отойдя ночью на безопасные позиции.
87
Пионирштрассе.