Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 11 из 12

Стас оттащил лейтенанта подальше к лесу и принялся стаскивать с него одежду, замирая и прислушиваясь к каждому звуку. Почудилось пару раз, что по дороге едет машина и вот-вот окажется поблизости, но это было галлюцинацией – уж очень сильно стучала в висках кровь, и колотилось сердце. В нагрудном кармане алехинского кителя

Стас нашел вчетверо сложенный листок, развернул, пробежал глазами напечатанные на машинке строчки:

– Удостоверение. Предъявителю сего, командиру взвода войск НКВД младшему лейтенанту Алехину Илье Петровичу предоставлено право…

Следом шел короткий перечень алехинских прав: производить проверку документов у всех лиц, как гражданских, так и военных, а также задерживать поименованных лиц и доставлять их в соответствующие органы. Треугольная печать на подписях, сделанными черными и фиолетовыми чернилами: генерал-майора, начальника войск НКВД Западного фронта и полковника, начальник штаба, какого – не указано. Стас убрал бумагу в снятый с Алехина планшет, предварительно вытащив из него и раскидав по окрестностям «вещдоки»: ключи от УАЗа и китайский складень. Мобильник и банковскую карточку положил в карман шинели, а ИЖ покрутил в руках и затолкал в планшет, решив приберечь пистолет на черный день. Да и ТТ не хуже и более уместен, хоть и тяжелый, зараза, но это дело привычки, к тому же кобура имеется… Зато к обнаруженной в планшете карте – яркой, многоцветной, еще пахнувшей типографской краской, отнесся с вниманием – извлек аккуратно, расправил, добросовестно рассматривал с минуту и ни черта не понял. Не было поблизости ни одного ориентира, мало-мальски заметного, от которого плясать можно. Отложил ориентацию на местности на потом, прислушался.

С дороги уже отчетливо доносился звук работающего двигателя, и, судя по нему, к месту перестрелки приближались сразу несколько машин. Свои или чужие – Стас выяснять не стал, затолкал карту на место, накинул на плечи шинель, скомкал одежду убитого, подхватил сапоги и побежал в лес. Первым делом переодеться и найти юдинскую подружку, да побыстрее, пока не стемнело, октябрь на дворе и сумерки подступают едва ли не с полудня, надо торопиться.

Тощий лесок и дождевая хмарь надежно скрывали его от чужих глаз, а надетая уже по-человечески, поверх алехинской, оказавшейся почти впору формы, шинель делала Стаса уж вовсе неразличимым на фоне родных, облетевших перед зимой осин. Да и смотреть было некому: кроме двух грузовиков, поспешно проскочивших в сторону фронта, машин больше не попадалось. И вообще было тихо, даже слишком, если не считать приглушенного расстоянием грохота разрывов, все удалявшихся и затихавших по мере того, как Стас топал вдоль дороги. Он уже и таиться перестал, шел параллельно разбитым колеям, смотрел по сторонам, гадая, куда могла запропаститься полуторка с фрицами. Прошел немного в сторону по примятой колесами траве, но быстро сообразил, что это тупик, машина за каким-то чертом просто отъехала к лесу, чтобы тут же вернуться обратно. Двинул дальше, подгоняя сам себя и путаясь в полах шинели. Заслышал треск мотора, отпрыгнул в березняк и залег в мокрой траве, пропуская мотоцикл. Тот лихо месил грязь и стремился на грохот взрывов, водитель и пассажиры в немецкой форме напряженно смотрели вперед, лес вдоль дороги их не интересовал. То ли уверены, что им тут ничего не грозит, то ли заплутали и в темпе ищут дорогу к своим. А где сейчас свои, и где чужие – сам черт не разберет, все смешалось, наши то ли держат пока оборону, то ли отходят, бросив технику и позиции.

И ни одного дорожного знака, ни намека на него, лишь деревья, стебли полыни ростом по пояс и грязь. Хоть бы один ориентир, хоть бы деревня или прохожий, чтобы узнать, куда занесло. Пока привязка только одна – алехинское удостоверение и подпись начальника НКВД Западного фронта, но этого мало для определения своих координат во времени и пространстве. Но, судя по хаотичному перемещению по единственной в округе дороге наших и немцев по сгоревшей деревне, и встречному грузовику дела у наших паршивые. Прибавим сюда осень, промозглую, позднюю, отсутствие погон у комсостава – сорок первый год получается или сорок второй. Уже легче, но ненамного, не будешь же пытать каждого первого встречного: где тут Москва? В лучшем случае неправильно поймут, в худшем…





«Надо идти», – Стас зашагал по обочине, не забывая прислушиваться, но кроме стука ветвей и негромких, смягченных расстоянием и нестрашных разрывов ничего не слышал. Тихо было вокруг и пусто, ни зверя, ни птицы, ни единой живой души поблизости.

Поворот, еще один, дальше метров двести до моста со сломанными перилами через проточное болотце, и сразу за ним развилка. Основная дорога берет правее, к пригорку; прилегающая, такая же раздолбанная и кривая, идет прямо, скрывается в лесу. С минуту Стас колебался, даже вытащил карту и пару минут добросовестно смотрел на нее. Дорог с развилками полно, мостов тоже, если он верно понял, что означают темные мелкие штрихи над тонкими синими полосками. Но да бог с ними, с мостами, куда отсюда двинул грузовик с фрицами – вот вопрос. Стас смотрел на колеи, на грязную траву по обочинам в поисках следа, но впустую. Впереди за деревьями раздался выстрел, за ним прострекотала короткая очередь, ветром донесло собачий лай, еще выстрел и все стихло. И потянуло дымком, как от костра, и чем-то паленым, над лесом показалась струйка дыма. Все напоминало виденное час или полтора назад, юдинскую подружку могли уже свободно употребить и «исполнить», как говаривал так и не назвавший себя майор НКВД. «Надо посмотреть» – Стас затолкал карту в планшет, перебежал дорогу, прыгая через колеи, и оказался в лесу. Прошагал, петляя между стволов, стараясь двигаться тихо и не шуршать опавшей листвой, но не бежал. Шел на запах гари и жженой шерсти, от которого першило в горле и перехватывало дыхание. Вбежал на пригорок, остановился под прикрытием толстенной ели, приподнял колючую лапу, выглянул из-под нее. Точно, деревня, по виду пустая, но не заброшенная – дома целы, по крайней мере пока, у стены ближайшего к лесу дома стоит велосипед, на огороде перекопаны грядки, ботва собрана в аккуратные холмики. И ни единой живой души, куда ни глянь, даже псы не брешут.

За ближайшим к лесу домом виднелся еще один, на вид целехонький, даже стекла в окнах не выбиты, но рядом тоже никого. Следом поднималась крыша еще одного строения, поновее, судя по светлым бревнам сруба, дальше тянулся к серому небу почти слившийся с ним дымок. Оттуда-то и несло паленой дрянью, но что там могло происходить, даже думать неохота, не говоря о том, чтобы пойти и посмотреть. Зато полуторка – вот она, у дома с велосипедом, села, завалившись передним колесом в колею у самого крыльца, в кузове никого. Зато из дома отчетливо слышались голоса – смех, вопли и резкий, но как-то быстро оборвавшийся вскрик.

С ТТ в руке Стас добежал до ограды, подлез под нее и, пригнувшись, побежал по грядкам к дому.

Добрался до стены между окнами, присел, прислушиваясь к доносившейся из дома возне и крикам. Разобрал в общем гуле женский голос, пославший кого-то по матери, затем раздался общий хохот, будто кавалеры как раз туда и собирались, ждали только напутствия, звук пощечины, еще волна довольного гогота. Стас поднялся, вжался спиной в простенок и заглянул в окно. Занавеска с той стороны оборвана, пестрая тряпка висит, закрывая обзор, но все же видно в полумраке и спины фрицев, и подружку Юдина. Та стояла неподвижно, побледнев от гнева, прикусив нижнюю губу, исподлобья смотрела на фрицев, на ее левой щеке расползалось красное пятно. Серебристая куртка валялась на полу, откинутая под задвинутый в угол трехногий стол, ее хозяйка с видом вдовствующей императрицы презрительно смотрит на фрицев. На четверочку девка, пожалуй, если уместна сейчас пятибалльная шкала. Высокая, свитер с высоким воротником и джинсы обтягивают умеренно плотную фигуру не сушеной воблы, а ухоженной стервы, с маникюром и здоровым цветом лица, обеспеченном масками и прочим уходом в недешевых салонах красоты. И с неописуемым выражением на этой самой цветущей физиономии – на ней просвечивали смесь обалдения и бешенства, лютой ярости, поделенной на испуг. Не врубилась еще, понятное дело, не прониклась, не соображает, что происходит, зато предельно ясно следующее – она здесь одна, покровителя поблизости не наблюдается, а этих, напротив, много, очень много для нее одной, и перспективы самые безрадостные.