Страница 109 из 141
— Я здесь, сияющий сын солнца и луны. Я занемог, но твоя песнь исцелила меня.
— Я пошлю тебя в Ахайю, — сказал Нерон. — Ты наверняка до гроша знаешь, сколько там денег в каждом храме.
— Сделай это, о Зевс, и боги доставят тебе такую дань, какой никогда никому не доставляли.
— Я сделал бы это, но не хочу лишать тебя удовольствия видеть игры.
— О Ваал!.. — начал Хилон.
Но августианы, обрадовавшись, что настроение императора улучшилось, стали смеяться и кричать:
— Нет, нет, государь! Не лишай грека возможности видеть игры.
— Зато прошу тебя, лиши меня возможности видеть этих крикливых капитолийских гусят, чьи мозги, собранные вместе, не заполнят и желудевой скорлупки, — возразил Хилон. — О первородный сын Аполлона, я сейчас пишу гимн по-гречески в твою честь и потому хотел бы провести несколько дней в храме муз, дабы молить их о вдохновенье.
— Нет, нет! — вскричал Нерон. — Ты хочешь уклониться от следующих игр. Не выйдет!
— Клянусь тебе, государь, что я сочиняю гимн.
— Так будешь сочинять его ночью. Моли о вдохновении Диану, она ведь сестра Аполлона.
Хилон опустил голову, злобно косясь на окружавших его августиан, которые опять принялись смеяться. Император же обратился к Сенециону и Суилию Нерулину.
— Представьте себе, — сказал он, — из назначенных на сегодня христиан нам удалось управиться едва ли с половиной.
Старик Аквил Регул, большой знаток всего, что касалось цирка, немного подумав, заметил:
— Зрелища, в которых выступают люди sine armis et sine arte[44], длятся примерно столько же, но куда менее занимательны.
— Я прикажу давать им оружие, — сказал Нерон.
Тут суеверный Вестин, внезапно очнувшийся от задумчивости, спросил, таинственно понизив голос:
— А вы заметили, что они, умирая, что-то видят? Они глядят куда-то вверх и умирают, вроде бы не страдая. Я уверен, что они что-то видят.
С этими словами он поднял глаза к отверстию в кровле амфитеатра, над которым ночь уже расстилала свой усыпанный звездами веларий. Но остальные августианы ответили на его замечание смехом да шутливыми догадками о том, что могут видеть христиане в минуту смерти. Император между тем дал знак рабам-факелоносцам и покинул цирк, а следом за ним двинулись весталки, сенаторы, сановники и августианы.
Ночь была ясная, теплая. Возле цирка еще толпились люди, желавшие поглядеть на отбытие императора, но люди эти были почему-то угрюмы, безмолвны. Кое-где, правда, слышались хлопки, но сразу же затихали. Скрипящие повозки все еще вывозили из сполиария кровавые останки христиан.
Петроний и Виниций сидели на носилках молча. Лишь когда они приблизились к дому, Петроний спросил:
— Ты подумал о том, что я тебе говорил?
— Да, подумал, — ответил Виниций.
— И веришь, что теперь это и для меня дело первейшей важности? Я должен ее освободить назло императору и Тигеллину. Это борьба, в которой я стремлюсь победить, некая игра, в которой я хочу выиграть, пусть ценою собственной жизни. Нынешний день еще больше укрепил меня в этом намерении.
— Да вознаградит тебя Христос!
— Вот увидишь!
Пока они беседовали, их поднесли ко входу в дом. Оба вышли из носилок. В эту минуту к ним в темноте приблизился кто-то и спросил:
— Ты — благородный Виниций?
— Да, — отвечал трибун. — Чего тебе надо?
— Я Назарий, сын Мириам, я пришел из тюрьмы и принес тебе вести о Лигии.
Виниций положил руку ему на плечо и при свете факелов заглянул ему в глаза, не в силах слово вымолвить, но Назарий, угадав замерший на его устах вопрос, ответил:
— Пока она жива. Урс послал меня к тебе, господин, сказать, что она лежит в горячке, молится и повторяет твое имя.
— Слава Христу, — сказал Виниций, — который может возвратить мне ее!
Взяв Назария за руку, он повел юношу в библиотеку. Вскоре туда пришел и Петроний, чтобы услышать их беседу.
— Болезнь спасла ее от позора, изверги эти боятся заразы, — говорил юноша. — Урс и лекарь Главк не отходят от ее ложа ни днем, ни ночью.
— А стражи остались те же?
— Да, господин, и она лежит в их комнате. Узники, которые были в нижнем помещении, все перемерли от лихорадки или задохнулись от жары.
— Кто ты? — спросил Петроний.
— Благородный Виниций знает меня. Я сын вдовы, у которой жила Лигия.
— И ты христианин?
Юноша вопросительно посмотрел на Виниция, но, увидев, что тот поглощен молитвой, поднял голову и смело сказал:
— Да, христианин.
— Каким образом тебе удается свободно проходить в тюрьму?
— А я нанялся выносить тела умерших и сделал это для того, чтобы помогать братьям моим и приносить им вести из города.
Петроний более внимательно взглянул на красивое лицо юноши, на его голубые глаза и густые черные волосы.
— Из какого ты края, мальчик?
— Я галилеянин, господин.
— Ты хотел бы, чтобы Лигия была свободна?
Юноша поднял глаза к небу.
— Хоть бы мне самому пришлось потом умереть! — ответил он.
Виниций перестал молиться.
— Скажи стражам, — сказал он, — чтобы они положили ее в гроб, будто мертвую. Подбери себе помощников, которые ночью вместе с тобою вынесут ее. Поблизости от Смрадных Ям вы найдете ожидающих вас людей с носилками и отдадите им гроб. Стражам пообещай от моего имени, что я дам им столько золота, сколько каждый сумеет унести в своем плаще.
И пока он говорил, с лица его постепенно сходило обычное мертвенное выражение, в нем просыпался солдат, которому надежда возвратила прежнюю энергию.
Щеки Назария вспыхнули от радости. Подымая руки, он воскликнул:
— Да исцелит ее Христос, ведь теперь она будет свободна!
— Ты полагаешь, стражи согласятся? — спросил Петроний.
— Они-то? Им бы только знать, что за это их не ждут ни наказания, ни муки!
— Он прав! — сказал Виниций. — Стражи были готовы даже помочь ей бежать, тем более они позволят вынести ее как мертвую.
— Есть, правда, человек, — сказал Назарий, — который проверяет раскаленным железом, действительно ли мертвы тела, которые мы выносим. Но этот берет всего несколько сестерциев за то, чтобы не трогать железом лицо покойника. За один ауреус он притронется к гробу, а не к телу.
— Скажи ему, что он получит полный кошелек ауреусов, — сказал Петроний. — А сумеешь ты подобрать надежных помощников?
— Подберу таких, что за деньги продадут собственных жен и детей.
— Где же ты их найдешь?
— В самой тюрьме или в городе. А стражи, если им заплатить, впустят кого захочу.
— В таком случае проведешь туда меня как носильщика, — сказал Виниций.
Но Петроний стал горячо отговаривать его не делать этого. Преторианцы могут его узнать даже переодетого, и тогда все пропало.
— Ни в тюрьму, ни к Смрадным Ямам! — говорил он. — Надо, чтобы все, и император, и Тигеллин, думали, что она умерла, иначе тотчас снарядят погоню. Усыпить подозрения мы можем только одним способом — когда ее увезут в Альбан или дальше, на Сицилию, мы останемся в Риме. Через неделю или две ты заболеешь и вызовешь Неронова врача, который посоветует тебе ехать в горы. Тогда вы соединитесь, а затем…
Тут Петроний на миг задумался, потом, махнув рукою, закончил:
— Потом, быть может, наступят иные времена.
— Да смилуется над нею Христос! — сказал Виниций. — Ты вот говоришь о Сицилии, а ведь она больна и может умереть…
— А мы пока поместим ее поближе. Сам воздух подлечит ее, только бы из тюрьмы вырвать. Нет ли у тебя в горах какого-нибудь арендатора, которому ты можешь доверять?
— Есть! Да, конечно, есть! — поспешно отвечал Виниций. — Есть близ Кориол один надежный человек, он меня на руках носил, когда я был ребенком, и до сих пор меня любит.
Петроний подал ему таблички.
— Напиши, чтобы он приехал сюда завтра же. Я тотчас пошлю гонца.
Он призвал смотрителя дома и отдал распоряжение отправить нарочного. Еще через несколько минут раб мчался верхом на коне среди ночной тьмы в Кориолы.
44
без оружия и без уменья (лат.)