Страница 77 из 140
Если бы проверка показала, что намерения немцев соответствуют нашим сведениям, мы могли бы впоследствии при достаточной бдительности и подготовленности ударить по войскам противника в самый невыгодный для них момент начавшегося отхода, преследовать их по пятам, наносить им потери, нарушив весь их план.
Проверяя полученные сведения, я предпринял на фронте частные операции. Сначала операция была проведена с 5-й армией, которой командовал тогда генерал Я.Т. Черевиченко[55]. Надо признать, что операция, проводившаяся армией Черевиченко, оказалась неудачной. Мы понесли неоправданные потери, и вообще она была плохо организована. Черевичен-ко плохо справился со своими обязанностями командующего армией, и я имею основания сказать, что он подвёл меня как командующего фронтом.
После этой неудачи у меня возник конфликт с Булганиным, который был в то время членом Военного совета Западного фронта. Хотя Черевиченко действительно плохо провёл операцию, часть ответственности за это, разумеется, легла и на командование фронтом, в первую очередь на меня. Но я, сказав Черевиченко всё, что считал необходимым, оценив его действия достаточно жёстко, тем не менее воспротивился намерению Булганина сделать Черевиченко этаким “козлом отпущения”, и такой ценой самортизировав возможные неприятности со стороны Ставки.
После неудачи с 5-й армией я уехал на южный участок фронта в армию И. X. Баграмяна. Там разведывательно-наступательная операция прошла в целом удачно. Мы захватили пленных, получили нужные нам сведения, заняли несколько узлов обороны. Однако развивать наступление дальше мы не могли. Да, собственно говоря, я с самого начала не считал возможным проводить крупную операцию с далеко идущими целями, поскольку для этого у нас не было сил и прежде всего техники, не только танков, но даже достаточного количества артиллерии и боеприпасов. При всём желании и старании я не мог сосредоточить даже на главном участке прорыва ста орудий на километр фронта.
И вот, когда эта частная, удачно закончившаяся операция была в основном завершена, на командном пункте Баграмяна, где я тогда находился, раздался звонок от Сталина. Сталин раздражённым тоном спросил меня, почему я не развиваю наступление. Я ответил ему, что у меня для этого нет необходимых сил и средств. Он стал настаивать. Я оставался при своём мнении. Он сказал:
— Смотрите, как действуют ваши соседи, как наступает Воронежский фронт! А вы!
Надо отдать должное Воронежскому фронту, он действовал в это время действительно весьма удачно, но справедливости ради следует отметить, что против войск этого фронта стояли в тот период не немецкие части, а войска немецких союзников, по целому комплексу причин в тот период куда менее боеспособные, чем немецкие части.
Отвечая на упрёк Сталина в адрес Западного фронта, я сказал ему, что там, перед Воронежским фронтом, один противник, а здесь перед нами — другой, полноценные немецкие дивизии, собранные в большой кулак.
Это было действительно так. Немцы к этому времени держали под Москвой большую силу, кулак, которым в любой выигрышный момент могли ударить по Москве, если бы мы предоставили им такую возможность. На Западном фронте противник сосредоточил против нас более тридцати полнокровных дивизий. Моё решение не развивать в глубину ту частную операцию, которую провела армия Баграмяна, в значительной степени объяснялось тем, что мы не вправе были рисковать на таком участке фронта, который отстоял ещё совсем недалеко от Москвы.
Когда я сказал, что перед нами другой противник, Сталин очень рассердился и резко сказал мне:
— Ну, конечно, вы не можете. Перед вами, конечно, особый противник.
Сказал и бросил трубку.
Через 24 часа после этого разговора, ещё находясь в армии Баграмяна и “ползая” там по переднему краю, чтобы дополнительно уточнить некоторые интересовавшие меня вопросы, связанные с возможностью отхода немцев, — а надо сказать, что я вообще, пока был на Западном фронте, весь его “исползал” по переднему краю, — так вот именно там, — говорю об этом только потому, что это в какой-то мере усугубляло степень моей обиды, — я узнал, что пришло решение Ставки о снятии меня с командования Западным фронтом с формулировкой “как не справившегося с обязанностями командующего фронтом”.
Не буду говорить о том, насколько тяжело я это переживал, это и так понятно. Правда, не подать вида и сохранить выдержку мне, хотя с трудом, но удалось.
Баграмян переживал эту историю не меньше меня. Он присутствовал при моём предыдущем разговоре со Сталиным всего 24 часа назад и, узнав о моём неожиданном снятии, пытался душевно поддержать меня, совершенно открыто и прямо заявил, что считает принятое Ставкой решение неправильным и несправедливым.
Я немедленно выехал в штаб фронта, сдал фронт генералу Соколовскому, который был начальником штаба Западного фронта, и поехал в Москву.
У меня сложилось впечатление, что моё снятие с фронта не было прямым следствием разговора со Сталиным. Этот разговор и моё несогласие были, что называется, последней каплей. Очевидно, решение Сталина было результатом необъективных донесений и устных докладов со стороны Булганина, с которым у меня к тому времени сложились довольно трудные отношения. Сначала, когда я вступил в командование фронтом, он действовал в рамках обязанностей члена Военного совета, но последнее время пытался вмешиваться в непосредственное руководство операциями, недостаточно разбираясь для этого в военном деле. Я некоторое время терпел, проходил мимо попыток действовать подобным образом, но в конце концов у нас с ним произошёл крупный разговор, видимо, не оставшийся для меня без последствий.
Состояние у меня было тяжёлое, но чувства раскаяния я не испытывал. Я оставался при своём мнении, что правильно поступил, приостановив наступление. С нашими силами против той группировки немцев, которая была перед нами, в большом наступлении успехов мы иметь не могли. Могли занять кое-какие населённые пункты, для отчётности, и на взятии этих нескольких пунктов размотать силы фронта. Уложить людей недолго, наступление их быстро съедает. Ничего серьёзного не добившись, фронт в итоге мог поставить себя под угрозу даже в обороне».
Сталин, к несчастью, имел весьма распространённую слабость, которой подвержено большинство диктаторов, — он любил подхалимов, позволял им опутывать себя паутиной своей тягучей липкой лести. А значит, в какой-то мере и управлять собой. Правда, эту паутину он умел быстро, в один мах, рвать и принимал совершенно независимое решение. Проклинал подхалимов. Но потом снова позволял им приближаться. Иногда сам приближал их к себе. Слишком сладкозвучны были их песни… Подхалимы и интриганы напевали Верховному и о Коневе.
Возможно, некоторую роль в отстранении Конева от командования войсками Западного фронта сыграла вспыльчивость Сталина. Вспыльчивость, импульсивность — одна из родовых черт характера диктатора. Кавказ!
После отстранения от командования фронтом Конев приехал в Москву и, как впоследствии вспоминал, «три дня не вылезал из дому, нигде не показывался». Но вскоре он пришёл в себя. Отправился в Генеральный штаб, отыскал генерала Бокова и узнал от него, что происходило на фронтах. Генерал-майор Ф.Е. Боков служил в Генштабе в качестве заместителя по оргвопросам. Так сложилось, что разработки Генштаба («канцелярии», по выражению Сталина) Верховному докладывал именно он. Маршал Шапошников часто болел, Василевский мотался по фронтам.
Неожиданно в кабинет Бокова вошли командующий войсками Волховского фронта генерал Мерецков[56] и член Военного совета фронта Мехлис. Они знали о смещении Конева с должности комфронта. Мехлис внешне ничем не выказывал своих эмоций, но внутренне, и это Конев сразу почувствовал, был удовлетворён произошедшим. Мерецков спросил:
-- Что ты тут делаешь? За назначением?
— Ничего не делаю. Свободен.
55
Черевиченко Яков Тимофеевич (1894—1976) — генерал-полковник. В Красной армии с 1918 года. Участник Первой мировой и Гражданской войн. С 1940 года командовал Одесским военным округом. Во время Великой Отечественной войны командовал 9-й, 21-й, 5-й армиями, войсками Южного и Брянского фронтов, был заместителем командующего Северо-Западным, Крымским и Северо-Кавказским фронтами, командующим Черноморской группой войск и войсками Харьковского военного округа. В 1945 году был командиром 7-го стрелкового корпуса, с которым штурмовал Берлин. Награждён двумя орденами Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени, орденом Суворова 2-й степени, орденом Красной Звезды.
56
Мерецков Кирилл Афанасьевич (1897—1968) — советский военачальник. В Красной армии с 1918 года. Участник Гражданской войны. В сентябре 1936-го — мае 1937 года под псевдонимом «генерал Павлович» воевал в Испании. Во время Советско-финляндской войны командовал 7-й армией Северо-Западного фронта, в задачу которого входил прорыв «линии Маннергейма». За умелое руководство войсками ему было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (№ 242). С августа 1940 года по 14 января 1941 года — начальник Генерального штаба РККА. С 14 января до 24 сентября 1941 года — заместитель народного комиссара обороны СССР по боевой подготовке. 23 июня 1941 года был арестован и находился в заключении по подозрению в «участии в антисоветском заговоре». 6 сентября 1941 года освобождён. Следственное дело № 9811697 в отношении К.А. Мерецкова было уничтожено 25 января 1955 года на основании указания ЦК КПСС и распоряжения председателя КГБ при Совете министров СССР И.А. Серова, вследствие чего большинство подробностей дела неизвестны. Во время Великой Отечественной войны командовал 7-й, затем 4-й армиями, войсками Волховского фронта, был заместителем командующего Западным направлением, командовал 33-й армией, Волховским фронтом, Карельским фронтом. С 15 апреля 1945 года — командующий Приморской группой войск Дальневосточного фронта, с 5 августа 1945 года — командующий войсками 1-го Дальневосточного фронта, участвовавшего в разгроме японских войск в Маньчжурии и Северной Корее. Награждён семью орденами Ленина, орденом «Победа» (№ 18), орденом Октябрьской Революции, четырьмя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова 1-й степени, орденом Кутузова 1-й степени.