Страница 151 из 176
19 Октября. С утра дождь.
Записываю решение для возможности написать роман, решение выдерживать режим: 1) Курить не более 2-х папирос в час. 2) Утром с чаем черный хлеб и масло, в 9 ч. простоквашу.
Писать решительно, т. е. стремительно вести повесть до конца, не отдыхая между звеньями и не отделывая каждое из них до конца. Пишется рано утром черновик. После рассвета по готовому на машинке. 2-й черновик и конец, больше не отделывать и гнать до конца, не впиваясь в удачные места.
Мало ли что приходится переносить на пути своих достижений, и когда препятствие оборимо хотя бы ценой всей жизни, мы принимаем соответствующие меры и не говорим о нем, как об абсолютном зле. Но часто препятствие для своего устранения требует целого ряда последующих жизней, тогда отдельному уму препятствие кажется абсолютным, непобедимым злом. Вот таким абсолютным злом некогда были признаны большие города в их противоположности природе. Мало-помалу выяснилось, что городская болезненная жизнь — это не абсолютное зло, что жизнь в городе умеряется отдыхом на дачах, в санатории, в путешествиях, и, наконец, что при удешевлении производства всякого рода моторов, шоссейных и воздушных, легко предвидеть возможность расселения городских людей, так что сами города останутся только для встреч в общественном труде, для обмена мыслей и продуктов. И все-таки до сих пор остаются у многих вздохи о природе и представление о городах как о неизбежном зле.
<Приписка на полях> Если научиться выходить из себя и в таком состоянии чувствовать свою жизнь как бы продленной далеко за пределы своего срока, то никакое зло нельзя назвать неизбежным. Да, только бы удалось почувствовать жизнь свою продленную, как это же самое зло часто может обернуться в добро. И потом, входя опять в свои берега, можно с иным лицом встретить зло, и странно: оно переменяется. Так можно даже иногда, выходя из себя, переменить всю свою жизнь.
19-го в среду в предрассветной темноте заходил князь с собаками. Я отказался: очень сыро, едва ли снег устоит. Рассвет в тумане, потом дождь весь день. А ночь на 20-е опять светлая со всеми звездами и обрывком луны. Хорошо наморозило за ночь, и уже начинался роскошный рассвет, но перед восходом верхний рыжий туман закрыл ровно все небо и начал спускаться, закрывая верхушки леса. Была мертвая тишина. Кое-где только по склонам оврагов снег. (Продолжить описание хода осени в этом тоне как цельное действие, для этого надо отмечать факты, и когда определится «что к чему», то писать главу вроде «гибель пороши».)
Именины Григорьева. Канонарх о. Потамий («Попотамий»). Моросило в тепле. Ночью буря. Утром из-под бродячих туч вырвались лучи солнца и показывали обрывки летней роскоши, в самой нежной красе <3 нрзб.> был брошен белыми носовыми платками. Вечером стало моросить, в ночь на <не дописано>.
21 Октября. Бушевал ветер, и утро открылось при ветре оранжевой полосой на востоке, в которую потом глянуло солнце и скрылось, да так и пошла почти на весь день игра ветра тучами. Под конец дня ветер стал стихать, и началась такая звездная ночь…
О N. Какая бедность любви и какое богатство мечты и думы!
Вспоминаю разные случаи, и мне сейчас так представляется — не знаю только, верно ли скажется — я думаю, что если кто говорит «люблю», это значит он как бы желает взять себе средства для жизни на вексель. Правда, ведь это «люблю» еще совсем не значит «люблю» по-настоящему, а только — хочу жить. Часто вдруг оказывается, что он не любил, а обманывался, и она думает: он ее обманул. Вот если после всего, когда все давно кончилось, и человек один сам себе скажет: «я любил» — это значит вправду любил. Часто ничтожная проходящая ссора закрывает облаком любовь, и самому себе через это вовсе уже не видно, в любви проходит жизнь или нет. Только в утрате показывается любовь, как все равно жизнь, самая простая жизнь становится невыразимо прекрасной мечтой, если человека лишат свободы; да какая там жизнь: умирающему от голода в кусочке черного хлеба постигается счастье. Так, мой друг, смешно говорить нам с вами о счастье любви после стольких невзгод и унижений. Оставим юности писать на своих векселях недостижимые идеалы, нам векселя не нужны: мы с вами отчетливо знаем, что жизнь дорога, надо просто жить, а когда проживем, то скажем: я жил, значит, любил.
<Приписка на полях> Своя рогожа милей чужой рожи (сказал Берендей).
22–23 <Октября>.
В субботу 22-го окт. утро было морозное и тихое, потом с переменным счастьем шла борьба за жизнь и свет. Вечером в темноте полетел снег, потом сильный и короткий дождь, после которого небо открылось на всю ночь, и к утру подморозило. Мы вышли на охоту в район Скоропустовского завода (Трубецкой, Яловецкий, Петя и я). В темноте направо от полотна новорожденный месяц с дополнительным кругом и возле огромная звезда светились и в предрассветный час, и потом на заре и долго не исчезали после восхода. Сколько ласки мне было от этого союза новорожденного месяца с его большой звездой, и все потому, что уже лет 25 я смотрю на них и думаю о своем и складываю это свое туда, как в копилку. И так ведь не я один в свои 25 лет, а миллион людей в миллионах лет!
Через три-четыре версты к северу от Сергиева открылась на земле легонькая пороша, и чем дальше мы шли, тем становилось прочнее. (Говорят, между Мытищами и Пушкиным наблюдается всегда резкая перемена климата, напр., севернее лежит снег, или весной южнее деревья распускаются, а севернее стоят, как зимой и т. д.) Собака по пороше причуяла лисицу, и мы ее взяли (старый кобель, убил Яловецкий). Вчерашние капли дождя на деревьях, замерзнув, так и остались прозрачными каплями и сверкали. Потом пороша растаяла, и с нею расплылись по траве все следы, сверху еще полило с деревьев и совершенно уничтожило возможность охоты. А после 12 дня начал моросить дождь, и так продолжалось до ночи. Последние дни этим и характерны, сменой морозного утра и кислого дождливого дня, все так и идет, дождь и мороз.
<Приписка на полях> Обратно мы шли верст 12 вдоль Переел. шоссе, по которому непрерывным обозом в течение нашего трехчасового пути ехали мужики с базара. Конечно, то были все разные люди, как и в городах, но со стороны это были все мужики, все пьяненькие. Все они одинаково, если бы мы шли пустые, кричали бы нам: «а где же заяц?» Теперь же, когда мы четверо шли с одной лисицей, все они в один голос в течение 3-х часов, оглядев лисицу, кричали:
— А где же другая?
Я сказал своему спутнику:
— Ну и много же у нас мужиков.
— Милли-оны! — ответил он.
Афоризм, парадокс и проч. жизненные домыслы имеют свойство бесконечной дробимости, и если ими злоупотреблять в диалогах, то роман становится как бы фаршированным. В повестях у Тургенева постоянно видишь, как эти философские диалоги, распределенные между людьми, висят в воздухе. У Достоевского они удаются потому, что, во-первых, все они имеют единство, во-вторых, очень искусно вплетаются в действие. Толстой относит их к особому лицу, за сценой вроде Рока («мне отомщенье» и проч.). Розановские афоризмы окружены иллюзией личных и ежедневных переживаний автора. Наконец, Андрей Белый параллельно с видимым действием жизни ведет особое оккультное ее толкование. Эти «выноски» наиболее искусно сделаны у Пушкина в «Онегине», и образцом для всех могут служить домыслы наивного свидетеля великих событий истории летописца Нестора.