Страница 63 из 194
Наннета выглянула в окно.
— Это господин президент, — сказала она.
— Ну, его стесняться нечего, откройте дверь.
— Что они с вами сделали, милый Брусель? — спросил, входя, президент парламента. — Я слышал, вас чуть не убили!
— Они явно покушались на мою жизнь, — ответил Брусель со стоической твердостью.
— Бедный друг! Они решили начать с вас. Но каждого из нас ждет та же участь. Они не могут победить нас всех вместе и решили погубить каждого порознь.
— Если только я поправлюсь, — сказал Брусель, — я, в свою очередь, постараюсь раздавить их тяжестью своего слова.
— Вы поправитесь, — сказал Бланмениль, — и они дорого заплатят за это насилие.
Госпожа Брусель плакала горючими слезами, Наннета бурно рыдала.
— Что случилось? — воскликнул, поспешно входя в комнату, красивый и рослый молодой человек. — Отец ранен?
— Перед вами жертва тирании, — ответил Бланмениль, как петый спартанец.
— О! — вскричал молодой человек. — Горе тем, кто тронул вас, батюшка!
— Жак, — произнес советник, — пойдите лучше за доктором, друг мой.
— Я слышу крики на улице, — сказала служанка, — наверное, это Фрике привел доктора. Нет, кто-то приехал в карете!
Бланмениль выглянул в окно.
— Это коадъютор! — воскликнул он.
— Господин коадъютор! — повторил Брусель. — Ах, боже мой, да пустите же, я пойду к нему навстречу!
И советник, забыв о своей ране, бросился бы встретить г-на де Репа, если бы Бланмениль не остановил его.
— Ну-с, дорогой Брусель, — сказал коадъютор, входя, — что же случилось? Говорят о засаде, об убийстве? Здравствуйте, господин Бланмениль.
Я заехал за своим доктором и привез его вам.
— Ах, сударь! — воскликнул Брусель. — Вы оказываете мне слишком высокую честь! Действительно, меня опрокинули и растоптали мушкетеры короля.
— Вернее, мушкетеры кардинала, — возразил коадъютор. — Вернее, мазаринисты. Но они поплатятся за это, будьте покойны. Не правда ли, господин Бланмениль?
Бланмениль хотел ответить, как вдруг отворилась дверь, и лакей в пышной ливрее доложил громким голосом:
— Герцог де Лонгвиль.
— Неужели? — вскричал Брусель. — Герцог здесь? Какая честь для меня!
— Ах, монсеньер! Я пришел, чтобы оплакивать участь нашего доблестного защитника, — сказал герцог. — Вы ранены, милый советник?
— Что с того! Ваше посещение излечит меня, монсеньер.
— Но все же вы страдаете?
— Очень, — сказал Брусель.
— Я привез своего врача, — сказал герцог, — разрешите ему войти.
— Как! — воскликнул Брусель.
Герцог сделал знак лакею, который ввел человека в черной одежде.
— Мне пришла в голову та же мысль, герцог, — сказал коадъютор.
Врачи уставились друг на друга.
— А, это вы, господин коадъютор? Друзья народа встречаются на своей территории…
— Я был встревожен слухами и поспешил сюда. Но я думаю, врачи немедленно должны осмотреть нашего славного советника.
— При вас, господа? — воскликнул смущенный Брусель.
— Почему же нет, друг мой? Право, мы хотим поскорей узнать, что с вами.
— Ах, боже мой, — сказала г-жа Брусель, — там снова шумят!
— Похоже на приветствия, — сказал Бланмениль, подбегая к окну.
— Что там еще? — вскричал Брусель, побледнев.
— Ливрея принца де Конти, — воскликнул Бланмениль, — сам принц де Конти!
Коадъютор и герцог де Лонгвиль чуть не расхохотались. Врачи хотели снять одеяло с Бруселя. Брусель остановил их. В эту минуту вошел принц де Конти.
— Ах, господа, — воскликнул он, увидя коадъютора, — вы предупредили меня! Но не сердитесь, дорогой Брусель. Как только я услышал о вашем несчастье, я подумал, что быть может, у вас нет врача, и привез вам своего. Но как вы себя чувствуете? Почему говорили об убийстве?
Брусель хотел ответить, но не нашел слов: он был подавлен оказанной ему честью.
— Ну-с, господин доктор, приступайте, — обратился принц де Конти к сопровождавшему его человеку в черном.
— Да у нас настоящий консилиум, господа, — сказал один из врачей.
— Называйте это, как хотите, — сказал принц, — но поскорей скажите нам, в каком состоянии наш дорогой советник.
Три врача подошли к кровати. Брусель натягивал одеяло изо всех сил, но, несмотря на сопротивление, его раздели и осмотрели.
У него было только два ушиба: на руке и на ляжке.
Врачи переглянулись, не понимая, зачем понадобилось созвать самых сведущих в Париже людей ради такого пустяка.
— Ну как? — спросил коадъютор.
— Ну как? — спросил принц.
— Мы надеемся, что серьезных последствий не будет, — сказал один из врачей. — Сейчас мы удалимся в соседнюю комнату и установим лечение.
— Брусель! Сообщите о Бруселе! — кричала толпа. — Как здоровье Бруселя?
Коадъютор подошел к окну» При виде его толпа умолкла.
— Друзья мои, успокойтесь! — крикнул он. — Господин Брусель вне опасности. Но он серьезно равен и нуждается в покое.
Тотчас же на улице раздался крик: «Да здравствует Брусель! Да здравствует коадъютор!»
Господин де Лонгвиль почувствовал ревность и тоже подошел к окну.
— Да здравствует Лонгвиль! — закричали в толпе.
— Друзья мои, — сказал герцог, делая приветственный знак рукой, — разойдитесь с миром. Не нужно таким беспорядком радовать наших врагов.
— Хорошо сказано, господин герцог, — сказал Брусель, — вот настоящая французская речь.
— Да, господа парижане, — произнес принц де Конти, тоже подходя к окну за своей долей приветствий. — Господин Брусель просит вас разойтись.
К тому же ему необходим покой, и шум может повредить ему.
— Да здравствует принц де Конти! — кричала толпа.
Принц поклонился.
Все три посетителя простились с советником, и толпа, которую они распустили именем Бруселя, отправилась их провожать. Они достигли уже набережной, а Брусель с постели все еще кланялся им вслед.
Старая служанка была поражена всем происшедшим и смотрела на хозяина с обожанием. Советник вырос в ее глазах на целый фут.
— Вот что значит служить своей стране по совести, — удовлетворенно заметил Брусель.
Врачи после часового совещания предписали класть на ушибленные места примочки из соленой воды.
Весь день к дому подъезжала карета за каретой. Это была настоящая процессия. Вся Фронда расписалась у Бруселя.
— Какой триумф, отец мой! — восклицал юный сын советника. Он не понимал истинных причин, толкавших их людей к его отцу, и принимал всерьез всю эту демонстрацию.
— Увы, мой милый Жак, — сказал Брусель, — боюсь, как бы не пришлось слишком дорого заплатить за этот триумф. Наверняка господин Мазарини составляет сейчас список огорчений, доставленных ему по моей милости, и предъявит мне счет.
Фрике вернулся за полночь: он никак не мог разыскать врача.
XXX
ЧЕТВЕРО ДРУЗЕЙ ГОТОВЯТСЯ К ВСТРЕЧЕ
— Ну что? — спросил Портос, сидевший во дворе гостиницы «Козочка», у д'Артаньяна, который возвратился из Пале-Рояля с вытянутой и угрюмой физиономией. — Он дурно вас принял, дорогой д'Артаньян?
— Конечно, дурно. Положительно, это просто скотина! Что вы там едите, Портос?
— Как видите, макаю печенье в испанское вино. Советую и вам делать то же.
— Вы правы. Жемблу, стакан!
Слуга, названный этим звучным именем, подал стакан, и д'Артаньян уселся возле своего друга.
— Как же это было?
— Черт! Вы понимаете, что выбирать выражения не приходилось. Я вошел, он косо на меня посмотрел, я пожал плечами и сказал ему: «Ну, монсеньер, мы оказались слабее». — «Да, я это знаю, расскажите подробности». Вы понимаете, Портос, я не мог рассказать детали, не называя наших друзей; а назвать их — значило их погубить.
«Еще бы! Монсеньер, — сказал я, — их было пятьдесят, а нас только двое». — «Да, — ответил он, — но это не помешало вам обменяться выстрелами, как я слышал». — «Как с той, так и с другой стороны потратили немного пороху, вот и все». — «А шпаги тоже увидели дневной свет?» — «Вы хотите сказать, монсеньер, ночную тьму?» — ответил я. «Так, — продолжал кардинал, — я считал вас гасконцем, дорогой мой». — «Я гасконец, только когда мне везет, монсеньер». Этот ответ, как видно, ему понравился: он рассмеялся. «Впредь мне наука, — сказал он, — давать своим гвардейцам лошадей получше. Если бы они поспели за вами и каждый из них сделал бы столько, сколько вы и ваш друг, — вы сдержали бы слово и доставили бы мне его живым или мертвым».