Страница 104 из 194
Маршал де Ла Мельере попал между двух огней.
Он был храбр и решил умереть на месте. Началась схватка; раздались крики и стоны раненых. Солдаты, обладая опытом, стреляли более метко, но горожане, подавлявшие своей численностью, отвечали им ураганным огнем.
Люди падали вокруг маршала, как в битвах при Рокруа или при Лериде. Его адъютанту Фонтралю перебили руку, а сам маршал едва усидел на лошади, которая бесилась от боли, получив пулю в шею. Наконец в тот момент, когда и самый храбрый начинает дрожать и на лбу у него проступает холодный пот, толпа вдруг с криком: «Да здравствует коадъютор!» — расступилась, и появился Гонди. Он спокойно шел среди перестрелки, облаченный в рясу и плащ, раздавая благословения направо и налево с таким невозмутимым видом, словно выступал во главе церковной процессии.
Все опустились на колени.
Маршал, узнав его, поспешил к нему навстречу.
— Выведите меня отсюда, ради бога, — воскликнул он, — а то они разорвут в клочья и меня, и моих людей.
Кругом стоял такой шум, что, казалось, и грома небесного не услышать, но Гонди поднял руку, и все тотчас же затихло.
— Дети мои, — сказал коадъютор, обращаясь к толпе, — вы ошиблись относительно намерений маршала де Ла Мельере. Он берется, возвратившись в Лувр, просить у королевы от вашего имени освобождения нашего Бруселя. Не так ли, маршал? — добавил Гонди, обернувшись к маршалу.
— Черт возьми! — воскликнул тот. — Конечно, берусь. Я не думал отделаться так дешево.
— Он дает вам слово дворянина, — сказал Гонди.
Маршал поднял руку в знак обещания.
— Да здравствует коадъютор! — закричала толпа. Некоторые закричали даже: «Да здравствует маршал!» — но единодушное всего звучало: «Долой Мазарини!»
Толпа расступилась и открыла проход на улицу Сент-Оноре. Баррикада разомкнулась, и маршал с остатками своего отряда отступил, предшествуемый Фрике и его товарищами, из которых одни подражали барабанному бою, а другие — звукам труб.
Шествие было почти триумфальное. Но как только отряд прошел, баррикада снова сомкнулась. Маршал с ума сходил от бессильной ярости.
Тем временем Мазарини, как мы уже сказали, сидел у себя в кабинете и приводил в порядок свои дела. Он велел позвать д'Артаньяна, хотя мало надеялся, что тому удалось проникнуть во дворец, ибо он не был дежурным.
Но через десять минут лейтенант мушкетеров появился на пороге кабинета в сопровождении неизменного Портоса.
— Входите, входите, д'Артаньян! — воскликнул кардинал. — Очень рад вас видеть, так же как и вашего друга. Что происходит в этом проклятом Париже?
— Ничего хорошего, монсеньер, — отвечал д'Артаньян, качая головой. Город охвачен восстанием. Когда мы с господином дю Валлоном только что переходили через улицу Монторгейль, то, несмотря на мой мундир, а может быть, именно из-за него, нас хотели заставить кричать: «Да здравствует Брусель!» — и еще кое-что… Сказать ли вам, монсеньер?
— Говорите, говорите.
— «Долой Мазарини!» Представьте себе, какая дерзость!
Мазарини улыбнулся, однако сильно побледнел.
— И вы закричали? — спросил он.
— О нет, — сказал д'Артаньян, — у меня совсем пропал голос, а у господина дю Валлона объявилась сильнейшая хрипота. Тогда, монсеньер…
— Что тогда? — спросил Мазарини.
— Взгляните только на мою шляпу и плащ.
Д'Артаньян указал на четыре дыры от пуль в плаще в две в шляпе. Что касается одежды Портоса, то у него весь бок был разорван ударом алебарды, а перо на шляпе было срезано пистолетной пулей.
— Diavolo! — воскликнул Мазарини, с наивным изумлением глядя на двух друзей. — Я бы закричал.
В эту минуту шум и гам послышались совсем близко.
Мазарини отер пот со лба и посмотрел вокруг. Ему очень хотелось подойти к окну, но он не решался.
— Посмотрите, д'Артаньян, что там происходит, — попросил он.
Д'Артаньян беспечно подошел к окну и взглянул наружу.
— Ого! — произнес он. — Что это значит? Маршал де Ла Мельере возвращается без шляпы. У Фонтраля рука на перевязи, несколько солдат ранено, лошади в крови. Однако… Что это делают караульные? Они прицеливаются и сейчас дадут залп!
— Им дан приказ стрелять в толпу, если она приблизится к Пале-Роялю.
— Если они выстрелят, все погибло! — воскликнул д'Артаньян.
— А решетки?
— Решетки! Они не продержатся и пяти минут. Их сорвут, изломают, исковеркают. Не стреляйте, черт возьми! — крикнул д'Артаньян, быстро распахивая окно.
Но было уже поздно: д'Артаньяна за шумом не услышали. Раздалось три-четыре мушкетных выстрела, и поднялась перестрелка. Слышно было, как пули щелкали о стены дворца. Одна просвистела мимо д'Артаньяна и разбила зеркало, у которого Портос в эту минуту любовался собой.
— О! О! — воскликнул кардинал. — Венецианское зеркало!
— Ах, монсеньер, — сказал на это д'Артаньян, спокойно закрывая окно, — не плачьте, пока еще не стоит, вот через час во всем дворце не останется, надо думать, ни одного зеркала, ни венецианского, ни парижского.
— Что же делать, как вы думаете?
— Да возвратить им Бруселя, раз они его требуют. На что он вам, в самом деле? Какой прок от парламентского советника?
— А вы как полагаете, господин дю Валлон? Что бы вы сделали?
— Я бы вернул Бруселя.
— Пойдемте, господа, я поговорю об этом с королевой.
В конце коридора он остановился.
— Я могу на вас рассчитывать, не правда ли, господа?
— Мы не меняем хозяев, — сказал д'Артаньян. — Мы у вас на службе: приказывайте, мы повинуемся.
— Подождите меня здесь, — сказал Мазарини и, обойдя кругом, вошел в гостиную через другую дверь.
IV
БУНТ ПЕРЕХОДИТ В ВОССТАНИЕ
Кабинет, куда вошли д'Артаньян и Портос, отделялся от гостиной королевы только портьерой, через которую можно было слышать то, что рядом говорилось, а щелка между двумя половинками портьеры, как ни была она узка, позволяла видеть все, что там происходило.
Королева стояла в гостиной, бледная от гнева; однако она так хорошо владела собой, что можно было подумать, будто она не испытывает никакого волнения. Позади нее стояли Коменж, Вилькье и Гито, а дальше — придворные, мужчины и дамы.
Королева слушала канцлера Сегье, того самого, который двадцать лет тому назад столь жестоко ее преследовал. Он рассказывал, как его карету разбили и как он сам, спасаясь от преследователей, бросился в дом господина О., в который тотчас же ворвались бунтовщики и принялись там все громить и грабить. К счастью, ему удалось пробраться в маленькую каморку, дверь которой была скрыта под обоями, и какая-то старая женщина заперла его там вместе с его братом, епископом Мо. Опасность была велика, из каморки он слышал угрозы приближающихся бунтовщиков, и, думая, что пробил его последний час, он стал исповедоваться перед братом, готовясь к смерти, на случай, если их убежище откроют. Но, к счастью, этого не случилось: толпа, думая, что он выбежал через другую дверь на улицу, покинула дом, и ему удалось свободно выйти. Тогда он переоделся в платье маркиза О. и вышел из дома, перешагнув через трупы полицейского офицера и двух гвардейцев, защищавших входную дверь.
В середине рассказа вошел Мазарини и, неслышно подойдя к королеве, стал слушать вместе с другими.
— Ну, — сказала королева, когда, канцлер кончил свой рассказ, — что вы думаете об этом?
— Я думаю, ваше величество, что дело очень серьезно.
— Какой вы мне дали бы совет?
— Я дал бы вам совет, ваше величество, только не осмеливаюсь.
— Осмельтесь, — возразила королева с горькой усмешкой. — Когда-то, при других обстоятельствах, вы были гораздо смелее.
Канцлер покраснел и пробормотал что-то.
— Оставим прошлое и вернемся к настоящему, — добавила королева. — Какой совет вы хотели мне дать?
— Мой совет, — отвечал канцлер нерешительно, — выпустить Бруселя.
Королева побледнела еще больше, и лицо ее исказилось.
— Выпустить Бруселя? — воскликнула она. — Никогда!