Страница 100 из 194
— В случае надобности вы, конечно, узнаете этого человека, который только что вышел, не правда ли?
— Да, монсеньер, — отвечал тот.
Затем, в свою очередь, д'Артаньян обернулся к Портосу.
— Черт возьми, — сказал он, — дело портится. Не люблю ссор между духовными лицами.
Гонди между тем шел по залам дворца, раздавая по пути благословения и чувствуя злую радость от того, что даже слуги его врагов преклоняют перед ним колени.
— О, — прошептал он, перешагнув порог дворца, — неблагодарный, вероломный и трусливый двор! Завтра ты у меня по-другому засмеешься.
Вернувшись домой, коадъютор узнал от слуг, что его ожидает какой-то молодой человек. Он спросил, как зовут этого человека, и вздрогнул от радости, услышав имя Лувьера.
Поспешно пройдя к себе в кабинет, он действительно застал там сына Бруселя, который после схватки с гренадерами был весь в крови и до сих пор не мог прийти в себя от ярости. Единственная мера предосторожности, которую он принял, идя в архиепископский дом, заключалась в том, что он оставил свое ружье у одного из друзей.
Коадъютор подошел к нему и протянул ему руку. Молодой человек взглянул на него так, словно хотел прочесть в его душе.
— Дорогой господин Лувьер, — сказал коадъютор, — поверьте, что я принимаю действительное участие в постигшей вас беде.
— Это правда? Вы говорите серьезно? — спросил Лувьер.
— От чистого сердца, — отвечал Гонди.
— В таком случае, монсеньер, пора перейти от слов к делу: монсеньер, если вы пожелаете, через три дня мой отец будет выпущен из тюрьмы, а через полгода вы будете кардиналом.
Коадъютор вздрогнул.
— Будем говорить прямо, — продолжал Лувьер, — и откроем наши карты.
Из одного лишь христианского милосердия не раздают в течение полугода тридцать тысяч экю милостыни, как это сделали вы: это было бы уж чересчур бескорыстно. Вы честолюбивы, и это понятно: вы человек выдающийся и знаете себе цену. Что касается меня, то я ненавижу двор и в настоящую минуту желаю одного — отомстить. Поднимите духовенство и народ, которые в ваших руках, а я подниму парламент и буржуазию. С этими четырьмя стихиями мы в неделю овладеем Парижем, и тогда, поверьте мне, господин коадъютор, двор из страха сделает то, чего не хочет сделать теперь по доброй воле.
Коадъютор, в свою очередь, пристально посмотрел на Лувьера.
— Но, господин Лувьер, ведь это значит, что вы просто-напросто предлагаете мне затеять гражданскую войну?
— Вы сами подготовляете ее уже давно, монсеньер, и случай для вас только кстати.
— Хорошо, — сказал коадъютор, — но вы понимаете, что над этим еще надо хорошенько подумать?
— Сколько часов требуется вам для этого?
— Двенадцать часов, сударь. Это не слишком много.
— Сейчас полдень; в полночь я буду у вас.
— Если меня еще не будет дома, подождите.
— Отлично. До полуночи, монсеньер.
— До полуночи, дорогой господин Лувьер.
Оставшись один, Гонди вызвал к себе всех приходских священников, с которыми был знаком лично. Через дна часа у него собралось тридцать священников из самых многолюдных, а следовательно, и самых беспокойных приходов Парижа. Гонди рассказал им о нанесенном ему в Пале-Рояле оскорблении и передал им все шутки, которые позволили себе Ботен, граф де Вильруа и маршал дела Мельере. Священники спросили его, что им надлежит делать.
— Это просто, — сказал коадъютор. — Вы, как духовный отец, имеете влияние на ваших прихожан. Искорените в них этот несчастный предрассудок — страх и почтение к королевской власти; доказывайте вашей пастве, что королева — тиран, и повторяйте это до тех пор, пока не убедите их, что все беды Франции происходят из-за Мазарини, ее соблазнителя и любовника.
Принимайтесь за дело сегодня же, немедленно и через три дня сообщите мне результаты. Впрочем, если кто-нибудь из вас может дать мне хороший совет, то пусть останется, я с удовольствием послушаю.
Остались три священника: приходов Сен-Мерри, св. Сульпиция и св. Евстафия. Остальные удалились.
— Значит, вы думаете оказать мне более существенную помощь, чем ваши собратья? — спросил Гонди у оставшихся.
— Мы надеемся, — отвечали те.
— Хорошо, господин кюре Сен-Мерри, начинайте вы.
— Монсеньер, в моем квартале проживает один человек, который может быть вам весьма полезен.
— Кто такой?
— Торговец с улицы Менял, имеющий огромное влияние на мелких торговцев своего квартала.
— Как его зовут?
— Планше. Недель шесть тому назад он один устроил целый бунт, а затем исчез, так как его искали, чтобы повесить.
— И вы его отыщете?
— Надеюсь; я не думаю, чтобы его схватили. Я духовник его жены, и если она знает, где он, то и я узнаю.
— Хорошо, господин кюре, поищите этого человека, и если найдете, приведите ко мне.
— В котором часу, монсеньер?
— В шесть часов вам удобно?
— Мы будем у вас в шесть часов, монсеньер.
— Идите же, дорогой кюре, идите, и да поможет вам бог.
Кюре вышел.
— А вы что скажете? — обратился Гонди к кюре св. Сульпиция.
— Я, монсеньер, — отвечал тот, — знаю человека, который оказал большие услуги одному очень популярному вельможе; из него выйдет отличный предводитель бунтовщиков, и я могу его вам представить.
— Как зовут этого человека?
— Граф Рошфор.
— Я тоже знаю его. К несчастью, его нет в Париже.
— Монсеньер, он живет в Париже, на улице Кассет.
— С каких пор?
— Уже три дня.
— Почему он не явился ко мне?
— Ему сказали… простите, монсеньер…
— Заранее прощаю, говорите.
— Ему сказали, что вы собираетесь принять сторону двора.
Гонди закусил губу.
— Его обманули, — сказал он. — Приведите его ко мне в восемь часов, господин кюре, и да благословит вас бог, как и я вас благословляю.
Второй кюре вышел.
— Теперь ваша очередь, — сказал коадъютор, обращаясь к последнему оставшемуся. — Вы также можете мне предложить что-нибудь вроде того, что предложили только что вышедшие?
— Нечто лучшее, монсеньер.
— Ого! Не слишком ли вы много на себя берете? Один предложил мне купца, другой графа; уж не предложите ли вы мне принца?
— Я вам предложу нищего, монсеньер.
— А, понимаю, — произнес Гонди, подумав. — Вы правы, господин кюре; нищего, который поднял бы весь легион бедняков со всех перекрестков Парижа и заставил бы их кричать на всю Францию, что это Мазарини довел их до сумы.
— Именно такой человек у меня есть, — Браво. Кто же это такой?
— Простой нищий, как я уже вам сказал, монсеньер, который просит милостыню и подает святую воду на ступенях церкви святого Евстафия уже лет шесть.
— И вы говорите, что он пользуется большим влиянием среди своих собратьев?
— Известно ли монсеньеру, что нищие тоже имеют свою организацию, что это нечто вроде союза неимущих против имущих, союза, в который каждый вносит свою долю и который имеет своего главу?
— Да, я уже кое-что слыхал об этом, — сказал коадъютор.
— Так вот, человек, которого я вам предлагаю, — главный старшина нищих.
— А что вызнаете о нем?
— Ничего, монсеньер; мне только кажется, что его терзают угрызения совести.
— Почему вы так думаете?
— Двадцать восьмого числа каждого месяца он просит меня отслужить мессу за упокой одной особы, умершей насильственной смертью. Я еще вчера служил такую обедню.
— Как его зовут?
— Майяр. Но я думаю, что это не настоящее его имя, — Могли бы мы сейчас застать его на месте?
— Без сомнения.
— Так пойдемте посмотрим на вашего нищего, господин кюре; и если он таков, как вы говорите, то действительно именно вы нашли для нас настоящее сокровище.
Гонди переоделся в светское платье, надел широкополую мягкую шляпу с красным пером, опоясался шпагой, прицепил шпоры к сапогам, завернулся в широкий плащ и последовал за кюре.
Коадъютор и его спутники прошли по улицам, ведущим из архиепископского дворца к церкви св. Евстафия, внимательно изучая настроение народа.