Страница 6 из 55
Да будет земля ему пухом!
Долго работал я под руководством талантливого журналиста и писателя, который был в ту пору редактором большой газеты. Он смело выдвигал молодых журналистов. Доверял нам и строго с нас спрашивал.
Тем, кто работал в газетах, известно: у отделов в запасе обычно достаточно второстепенных статей, которые могут идти, а могут и не идти, хуже со статьями важными. Хорошие замыслы не всегда реализуются в редакциях. Однажды мы подготовили по решению редколлегии страницу «Письма читателей о литературе». Она имела успех. Было решено давать такую полосу раз в месяц. Дня за четыре до конца месячного срока меня — я заведовал отделом критики — вызвал главный. «Как полоса писем?» (Газетчики называют страницу — полосой.)
— Числу к двадцатому подготовим! — сказал я спокойно.
— Было решено — раз в месяц. А не через месяц плюс три-четыре дня! — жестко сказал шеф.
Признаться, я удивился. Какое значение имеет, появятся письма немного раньше пли немного позже?
— Принесите все, что у вас есть для полосы, и со всем отделом ко мне, — еще более жестко сказал шеф.
Он не отпускал нас из своего кабинета до тех пор, пока полоса не была готова. Работал вместе с нами до позднего вечера, давая предметный урок оперативности.
И не только оперативности.
Шеф внимательно прочитал письмо военного летчика, которого авария обрекла на неподвижность. Письмо называлось «Книги, которые помогают мне жить». Оно почти без правки было извлечено из нескольких школьных тетрадок, исписанных им на эту тему в госпитале. Рукопись была мужественная, скромная, естественная и искренняя. Главному она понравилась. Кроме одного абзаца. Автор сравнивал свою судьбу с судьбой героя романа Киплинга «Свет погас» — художника, потерявшего зрение и ринувшегося навстречу смерти в бою.
Шеф приподнял над этими строками остро отточенный карандаш, внимательно посмотрел на меня и сказал:
— Этого ваш летчик не писал. Это вы ему вписали. Он до разговора с вами про Дика Хельдера и не слышал. Угадал?
Я покраснел: конечно, угадал. Я был тогда начинающим редактором, и мне казалось, что редактор вправе улучшать материал непрофессионала, и не задумался о том, насколько такое улучшение отвечает манере, характеру, знаниям автора.
Абзац, который мне самому очень нравился, был вычеркнут.
— В следующий раз я вашу работу делать не буду! — сказал главный.
Этот урок, как и многие другие уроки моего тогдашнего шефа, я запомнил. Сам так никогда больше никого не правил, но и себя подобным образом «улучшать» никому не давал.
Страница «Письма читателей о литературе» вышла день в день через месяц после первой.
Наш главный был незаурядным организатором и мог бы стать не только известным писателем и журналистом, но и руководителем любого большого дела. Умел вовлекать в напряженнейшую работу коллектив, требовать работы и заставлять работать, но и сам работал неутомимо. Не щадя сил и не считаясь со временем. Все это отвечало его внутренней сущности: человека твердого, честолюбивого, энергичного, многому научившегося на войне у больших военачальников — постоянных героев его произведений.
Другие черты, например, заботу о подчиненных, стремление помочь им в трудных обстоятельствах, доброту и отзывчивость, он в себе, на мой взгляд, сознательно культивировал. Прежде всего для пользы дела. Добивался своего не только приказанием, по и обаянием. А обаяние у него и от природы было большим.
Мы, молодые журналисты, которым он поручал большую работу, с которых жестко требовал, но которых и поощрял, — прежде всего самостоятельностью, новыми интересными заданиями — относились к нему, как наполеоновские маршалы к Наполеону, были готовы для него сделать все. Нужно было несколько разочарований, чтобы хоть частично освободиться от гипноза его обаяния, увидеть не только его сильные стороны, но и слабости.
Обстоятельства времени, действительно трудные, заставляли его иногда быть несправедливым. Так, он однажды уволил без всякой вины одну сотрудницу редакции, принося ее в жертву конъюнктуре, противостоять которой не мог. Она была скромным винтиком в редакции и большого ущерба делу ее увольнение не принесло, но одним лыком, которое ему ставили в строку недруги, стало меньше. Однако этим «лыком» был живой человек, ни в чем не провинившийся. В тогдашних обстоятельствах увольнение для этой сотрудницы означало катастрофу. Главный понимал это и при первой возможности, не отменяя решения, смягчил его: женщину, о которой идет речь, не совсем уволил из редакции, а перевел из литературных сотрудников в корректоры: перемена специальности, понижение в должности, уменьшение оклада. Но все‑таки лучше увольнения. Многие говорили ей: скажи спасибо! Но она спасибо говорить не хотела и упорно добивалась отмены несправедливого решения.
Спустя несколько месяцев обстоятельства переменились к лучшему. Мы были уверены: главный вернет ее на прежнюю должность. Она снова обратилась к нему с такой просьбой и получила решительный отказ. Восстановить ее в прежней должности означало признать, что несколько месяцев назад он поступил с ней неверно. Исправить теперь свой вынужденный шаг он оказался не в силах. Не позволило самолюбие. Быть всегда верным принципам труднее, чем казаться. Нелегко признаваться в слабостях, особенно тому, кто прославляет мужество.
Однако сильный, незаурядный, неоднозначный характер этого по-настоящему крупного человека менялся. Особенно изменился тогда, когда все успехи, им достигнутые, все посты, им занимаемые, его слава и популярность, известность и авторитет могли бы внушить ему, что меняться незачем, воспитывать себя нет нужды. Но большая и разносторонняя работа — творческая, организаторская, общественная, которую он неутомимо выполнял всю жизнь, сопровождалась неизменной внутренней работой самовоспитания. Свидетельством было его выступление на собственном юбилее. Ему исполнилось тогда пятьдесят лет.
В ответном слове юбиляра, неподдельно волнуясь, он прямо сказал, что ему случалось в жизни и ошибаться, и проявлять слабость, и поступаться тем, чем поступаться не следовало, ему есть о чем сожалеть и чего стыдиться. И закончил речь обещанием, что больше никогда не сделает ничего, что противоречило бы совести, сколько бы ему ни осталось жить.
Он прожил потом еще почти пятнадцать лет. Обещание выполнил. Все, кто встречался с ним последние полтора десятилетия его жизни, запомнили, что он стал еще отзывчивее, чем был прежде. Отзывчивость эта была действенной. Он помогал людям и в беде и в трудностях, хлопотал об издании книг недооцененных писателей. Принимал деятельное участие в организации выставок художников, которые были несправедливо забыты. Но больше всего делал он, чтобы воскресить словом и кинокамерой память о солдатах Великой Отечественной войны. Тратил на все это силы, время, нервы, энергию, здоровье, которого осталось немного. Использовал весь свой с годами возросший авторитет во благо людям, искусству, литературе. Десятки, да что десятки, сотни, может быть, тысячи людей могут рассказать об этом. Продолжал неутомимо трудиться, делая главное дело своей жизни, — создавая книги. Сохранил в себе качества, которыми отличался смолоду, — невероятное трудолюбие, энергию, деловитость, точность, организованность. И бесконечно усилил другие качества, которые с годами становились все более заметными в его характере, — деятельное стремление делать добро.
Я по-разному относился к этому человеку в разные годы: безоговорочное и лишенное критики восхищение в молодости сменилось более трезвым, а потом даже критическим отношением к нему в зрелые годы. И в итоге пришел к чувству глубокого, куда более осознанного, чем в молодости, уважения к нему и к пути, который он прошел.
На внутренних душевных весах часто колеблются: «быть» и «казаться». На весах этого человека они тоже колебались. Размахи были большими. Но перевесило: «быть»!