Страница 76 из 111
Видимо, сигманец тоже был не против сделать перерыв. Он переместил проектор, воткнув его между двумя отростками, отходящими от какого-то изящного завитка, и уполз в гущу растений. Листья стали колебаться и шелестеть — видимо, сигманец, как обычно, включил вентиляцию.
Ивонна не стала задумываться, почему сигманец удалился. Дрожащими руками она собрала свои записи, затем подошла к магнитофону и, поработав на клавиатуре, вывела на экран дисплея сработавшие фонограммы.
— Здравствуйте, доктор Кантер.
От ее раздражения не осталось и следа. Ивонна не могла сдержать радости даже перед этим мужчиной, которого недолюбливала. Тот уже снял скафандр и висел теперь рядом с ней, слегка пожимая ей руку. Ивонна неловко обняла его, так что тот едва не отлетел к другой стене, и крикнула ему прямо в ухо:
— У меня получилось! Мы победили! Мы нашли ключ!
— Что? — Обычно бесстрастный, Ван открыл рот и посмотрел на Ивонну большими глазами. — Вы уверены?
— Десять слов за час! — выпалила она, отпустив его. — Мы повторили их много раз, ошибки быть не может. Смотрите. Нет, лучше послушайте, я промотаю ленту назад. Смотрите на мои записи и слушайте. Вот изображения разных мужчин: цвет кожи, одежда, телосложение… Сигманец не может их перепутать… А я каждый раз называла одно и то же слово: «человек-самец…»
Планшетка вывалилась из рук Ивонны и поплыла в сторону. Ван поймал планшетку и, морща лоб, принялся листать записи.
«Может, и хорошо, что он холоден как рыба, — подумала Ивонна. — Будь на его месте кто-нибудь другой, кто способен радоваться по-настоящему, я бы… я бы такое натворила! А нам еще работать и работать. Нужна полная концентрация».
Ивонна изучала Вана. Тот был родом из Северного Китая, несколько выше ее ростом, худощав. Всегда чисто выбрит, как это принято у китайцев, довольно тяжелый подбородок, широкий нос, высокий лоб, короткие седые волосы. По собственному почину или нет, он всегда носил грязно-коричневую униформу, какую обычно носят служащие в Китайской Народной Республике. Ведь он был не просто профессором Пекинского университета. Китайские власти поддерживали его исследования в области так называемой лингвотерапии не столько из-за того, что результаты могли бы оказаться полезными при лечении душевнобольных, сколько из-за того, что они усматривали в них инструмент ассимиляции тибетцев, монголов и прочих национальных меньшинств. Однако Ивонна была убеждена, что сам Ван преследует только научные цели.
— Чудесно, если правда, — вымолвил наконец Ван. По-английски он говорил довольно сносно, с легким акцентом. — Извините, конечно, но сколько у нас было неоправдавшихся надежд. Сигманец поначалу всегда вроде бы готов сотрудничать, но не проходит и часу, как он надолго исчезает, а потом и вовсе не желает видеть нас несколько дней.
— Точно, — поддержала Ивонна. — У меня был целый час. И впервые, как я уже сказала, результаты обнадеживают. Он воспринимает слово в ассоциации с картинкой и повторяет его, если ему эту картинку показать. Такое впечатление, что раньше он пытался научить нас словам своего языка, но быстро отказался от этой идеи, когда мы проиграли ему эти фонемы на своем звукосинтезаторе. А наши попытки предложить звуковой или визуальный код оказались еще более печальными. Я же… — Ивонна оборвала себя на полуслове. — Погодите! Он возвращается! Вы все увидите сами.
Сигманец притащил какой-то переливающийся яйцевидный предмет и укрепил его на стойке у стены купола.
— Я уже видел эту штуку, — заметил Ван. — Но очень недолго. Полагаю, это записывающая аппаратура.
— Похоже, он намерен установить с нами обратную связь. Ведь теперь, когда мы вплотную подошли к разработке общего языка, ему тоже нужно что-то записывать.
Ивонна с сигманцем снова принялись за работу. Ван Ли не двигался и просто завис, наблюдая за происходящим. Вообще говоря, ничего особо драматического не происходило: обмен звуками, женщина показывает картинки, сигманец проецирует нечто похожее (так живопись Давида можно было узнать в полотнах Ван Гога) — и при всем при том происходящее было воистину достойно высокой драмы!
Часа через два сигманец, видимо, устал и сделал перерыв. Ивонна не возражала. Она была как выжатый лимон. Забравшись в санитарную кабинку, она разделась, обтерла тело губкой и переменила белье. Выйдя из кабинки, она увидела, что Ван уже раскрыл ящик со съестными припасами и разогревает пищу. Он протянул Ивонне фляжку с горячим кофе.
— Спасибо.
Несколько глотков согрели ее и сняли напряжение. Она широко потянулась.
— Жаль, что тут нет шампанского, — мягко улыбнувшись, заметил Ван.
— О, я почти не пью. Предпочитаю курить, табак, конечно, не марихуану.
— В этом мы похожи, — сказал Ван и пристально посмотрел на Ивонну. — Быть может, вы объясните мне, как вам удалось добиться такого успеха? А это и впрямь выглядит как полный успех. С чем я вас от всего сердца и поздравляю.
«По крайней мере, он человек», — подумала Ивонна. Быть может, эта мысль в сочетании с триумфальным настроением и желанием разрядиться побудили ее отнестись к Вану несколько дружелюбнее, чем она позволила бы себе при других обстоятельствах. В конце концов, их тут всего двое, в этом чужом безмолвном отсеке.
— Разумеется, — сказала она, прихлебывая кофе. — Правда… я сейчас устала, и мысли скачут. Можно я изложу это как-нибудь попроще, чтобы и ребенку было понятно?
— Это было бы прекрасно. Такое изложение дает перспективу и при нашем избытке информации вычленяет главное. Кроме того, ваш будущий отчет вряд ли окажется для меня легким чтением.
Ивонна заговорила быстро, словно ее прорвало.
— Да уж как-нибудь разберетесь. Вы же знаете, что до проекта «Сигма» я занималась математической семантикой, правда, моя диссертация была посвящена сравнительной лингвистике. Там много формул… В чем собственно дело? Сигманец не может воспроизводить звуки типа человеческой речи, но потчует нас своей ударно-свистковой симфонией. В свою очередь, мы не в состоянии воспроизвести сигманские вокабулы. Правда, у нас есть звукосинтезатор, но работать с ним почти невозможно. Десятки сердечников, перемещаясь в электромагнитном поле, создают версию языка, который использует одновременно сотни различных частот и амплитуд. Не имея соответствующего инструментария — и теперь, мне кажется, я знаю почему, — сигманец сперва попытался научить людей своему языку. Все его звуки, все его странные, хоть и красивые, картинки и прочее… Мы зашли в тупик. То есть ни у одной из исследовательских групп не было конструктивных идей. Правда, я здесь не с самого начала… Мы тоже пытались показывать сигманцу разные картинки и предметы, а тот при этом издавал звуки. Мы сделали фонограммы, заложили их в синтезатор и пытались комбинировать их так и сяк, чтобы обозначить более абстрактные понятия. Скажем, «человек» и «сигманец» означает «разумные существа». Однако сигманец вскоре вернулся к своим прежним загадочным звукам. Мы предположили, что, видимо, сигманский язык настолько отличается от человеческого, что все наши комбинации для него просто бессмысленны.
Я всегда полагала, что Фуэнтес был прав. Сигманский язык лишь частично использует звуковую основу. Возможно, не менее важны поза, жест, даже запах. Поэтому для установления контакта необходимы, видимо, весьма тонкие и сложные методы.
Может, нелинейные, может, методы, основанные на совмещении концепций, которые мы, люди, привыкли рассматривать раздельно, а может, методы, тотально задействующие все аспекты бытия. Во всяком случае, исследования цитологов свидетельствуют о чрезвычайной важности именно этой стороны дела. Значит, если мы не можем освоить сигманский язык, может, попробовать иначе? Мы пытались построить искусственный язык, с нуля, такой язык, чтобы сигманец смог произносить его конструкции, а мы могли бы синтезировать фразы, понятные обеим сторонам. В результате — полный провал. А ведь за эти три года люди провели на борту звездолета в общей сложности целых девяносто восемь суток.