Страница 43 из 162
Иногда утверждают, что все враги боялись Юлиана и не решались напасть на Римское государство: «Среди чужих племен пошла о нём молва как о государе, выделяющемся своей храбростью, умеренностью, знанием военного дела и всякими достоинствами; распространяясь мало-помалу, она наполнила весь мир. Страх перед его приходом широко распространился среди соседних и далеко живущих народов, и отовсюду скорее обычного съезжались посольства. Народы, жившие за Тигром, и армяне молили его о мире, индийские племена до дивов и серендивов друг перед другом поспешно слали к нему своих старейшин с дарами, на юге мавры сами предлагали себя на службу Римскому государству»[324].
Но, очевидно, это не его заслуга, а результат многолетней работы его предшественника, усмирившего варваров и нанёсшего персам немалый урон. Безусловно, такие оценки — добрая лесть по отношению к погибшему Отступнику со стороны его горячего почитателя. Особенно впечатляет тезисы Марцеллина о достоинствах царя, которые стали известны «всему миру». Заметим также, что, перечисляя склонившие свои головы народы, историк говорит не обо всей вселенной в римском её понимании, а исключительно о восточных народах, с которыми никогда ранее Юлиан ещё не воевал — до последнего дня это было постоянное и тяжкое бремя Констанция. Можно сравнить срок царствования Юлиана — неполных 3 года, расстояния и средства передвижения, чтобы прийти к несложному выводу о том, что кузнецом мирных и дипломатических побед нового василевса являлся Констанций. Помимо этого нельзя не добавить, что едва ли кажется вероятным то обстоятельство, что, укрепив пограничные крепости гарнизонами, Юлиан заставил врагов просить мира и отказаться от своих планов по нападению на Империю. Это далеко не те меры, которые могут привести к столь серьёзным последствиям.
Сколько бы ни были миролюбиво настроены соседи, Юлиан в скором времени задумал поход на персов. Конечно, этот враг постоянно донимал римские границы, но именно в эту зиму, с 361 на 362 г., серьёзных угроз не демонстрировал. Безусловно, императором двигало явно чрезмерное честолюбие. Ему было мало того, что персы остановлены на границе, царю хотелось наглядно продемонстрировать мощь своей веры и собственные исключительные дарования, приумноженные древними богами, победив персов на их собственной территории! И ранее него блистательные римские полководцы пытались сделать это, но неизменно терпели неудачи. Однако Юлиан, предавшись гаданиям и посоветовавшись с предсказателями, решился на этот опрометчивый и гибельный шаг[325].
Забегая вперёд, скажем, что этот злосчастный поход не только стоил ему жизни, привёл к едва ли не полной гибели самых боеспособных соединений римской армии и позорному мирному договору. Неудавшаяся авантюра Юлиана открыла западные границы (поскольку войска, защищавшие её, были отозваны на Восток) для толп варваров, вскоре соблазнившихся лёгкой добычей, и на несколько десятилетий поставила само существование Римской империи под сомнение.
Царь Шапур был искренне удивлен: узнав о смерти своего давнего врага Констанция, хитрый перс на всякий случай решил заключить с Юлианом мирный договор, направив к нему посольство. Каково же было его изумление, когда Римский август твёрдо заявил послам, что никогда не согласится вести переговоры о мире среди развалин городов Месопотамии, а после добавил не без презрения: «Нет надобности вести переговоры через послов, так как он я сам решился в скором времени посетить персидский двор»[326].
Задумав столь беспримерный поход вглубь Персии, Юлиан, конечно, пытался заручиться помощью высших сил. Надо сказать, что его первое серьёзное решение в качестве царя вызвало серьёзную оппозицию со стороны даже ближнего окружения. Сановники пытались вразумить василевса, объясняя ему, что положение императора на троне не столь надёжно, как ему кажется. Юлиан отверг эти своевременные предостережения, но, видимо, в душе своей испытывал неуверенность, граничащую со слабостью и трусостью. Поэтому, желая скрыть неуверенность и приободриться, Юлиан устраивал частые жертвоприношения, закалывая одновременно сотню быков, множество другого скота и бесчисленное количество птиц. Жертвенники дымились кровью животных, солдаты, пришедшие с Юлианом на Восток, бесчинствовали, пили и переедались жертвенными животными. Состояние царя живо иллюстрирует тот факт, что, по словам Марцеллина, каждый умелый пройдоха заявлял себя предсказателем пред лицом императора, и он верил им[327]. Не удовлетворяясь только местными прорицателями, Юлиан послал в Дельфы, Делос, Додону и к другим прорицателям вопросить оракулов, нужно ли ему воевать. Оракулы повелевали начинать войну и обещали победу: «Все мы, боги, готовы теперь нести победные трофеи к реке Зверю (то есть Тигр. — А.В.), а предводительствовать ими буду я, бурнояростный и могущественный в брани Арей»[328]. Увы, боги не помогли «победоносному» царю.
Между тем дела в государстве резко ухудшались. Военные приготовления требовали новых расходов, а царь, увлечённый языческими богослужениями, нередко самостоятельно исполняя роль жреца, совершенно не желал заняться общественными вопросами. Получив донесения, что в Антиохии народ недоволен ростом цен на хлеб, он по примеру брата Галла велел антиохийскому сенату «заморозить» их. Сенаторы возражали, указывая, что по объективным причинам это сделать моментально невозможно, на что царь раздражался и грозил карами. Видимо, желая потренировать на сенаторах свои литературные таланты, он сочинил памфлет «Антиохийская речь, или Враг бороды», где допустил выражения, едва ли совместимые с царским достоинством, и явные преувеличения. В ответ ему пришлось услышать множество неприличных шуток в свой адрес: его называли «обезьяной», «карликом», «прислужником для жертвоприношений». Наиболее обидным для Отступника было то обстоятельство, что софист Ливаний, уроженец Антиохии, лекции которого юношей он посещал в нарушение клятвы Констанцию, совершенно охладел («он — не философ!») к царю и обещал покинуть город, с которым василевс начал невидимую войну. Юлиан мог снести всё, что угодно, но только не холодность по отношению к себе со стороны признанных им интеллектуалов, поэтому он чувствовал себя глубоко обиженным.
Народные симпатии — дело переменчивое. Как только жители Антиохии сошлись во мнении, что новый царь едва ли соответствует их представлениям об императоре, так престиж Юлиана упал за опасную черту. Его имя в простонародье связывали со всевозможными бедами, накинувшимися на Империю. Вследствие неурожая голодал Запад и Константинополь. Антиохийцы открыто говорили, что голод идёт вслед за Юлианом. К тому же они не желали менять своё вероисповедание, по-прежнему называя себя христианами.
Живя в Антиохии, Юлиан с усердием, заслуживавшим лучшего применения, восстанавливал храм Аполлона Дафнийского, ожидая от него столь необходимых ему пророчеств. Оракул, однако, молчал, и находчивые жрецы объяснили это тем, что рядом-де находятся мощи священномученика Вавилы, помещённые, кстати сказать, его братом Галлом в этом христианском храме. Юлиан повелел отнести их на прежнее место в Антиохию, но жители города устроили форменный протест. В многотысячной процессии все христиане Антиохии, а также многие из соседних поселений, прошли с мощами мученика 40 стадий, оглашая во время всего пути воздух пением псалмов и чтением молитв. Юлиан в гневе приказал Антиохийскому префекту Саллюстию, уже не раз спасавшему христиан, найти зачинщиков этого мероприятия. Хотя Саллюстий и был язычником, но очень избирательно исполнил поручение Отступника. Никто не был казнён, хотя некоторые христиане были задержаны под арест. Попутно Саллюстий делал настойчивые представления Юлиану об освобождении задержанных лиц и требовал прекращения судебного процесса в отношении них. Каким-то образом ему удалось убедить Юлиана, и намечавшиеся казни были отменены[329]. Но для самого Отступника это было первое серьёзное и публичное поражение.
324
Марцеллин Аммиан. Римская история. Книга XXII, глава 8. С. 265.
325
Святитель Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский. Второе обличительное слово на царя Юлиана, глава 8. С. 110.
326
Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. Т. 3. М., 2008. С. 15, 16.
327
Марцеллин Аммиан. Римская история. Книга XXII, глава 11. С. 279, 280.
328
Феодорит Кирский. Церковная история. Книга III, глава 21.
329
Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 364, 365.