Страница 26 из 52
Ах, эти блаженные дни, дни юности науки! В созданном людьми науки «Лунном обществе» (Англия) живо и непринужденно обсуждались проблемы не только научные.
Изобретатель паровой машины Д. Уатт спорил о музыке с крупнейшим астрономом и музыкантом В. Гершелем. Э. Дарвин размышлял об эволюции теорию которой суждено было создать его внуку Ч. Дарвину, — а по пути домой сочинял стихи.
Но времена менялись. Постепенно в Англии — она была тогда самой развитой капиталистической державой — стали возникать чисто научные учреждения: Лондонское королевское общество, позднее — Королевский институт. В 1900 году была основана Британская академия…
На смену широким дискуссиям за бокалом доброго вина, которые некогда велись при мягком свете свечей, пришли все более специальные доклады на собирающих множество людей семинарах, коллоквиумах, конференциях и симпозиумах. Для специалиста той или иной науки это удобный способ отвести душу, вдосталь наговориться на своем ученом, тарабарском для посторонних жаргоне, обсудить во всех деталях и подробностях проблему необнаруженных кварков, синтез аминокислот или особенности строения усиков у дрозофилы.
Трудно точно сказав, когда в науке началась эра специализации. Но она началась, и наука все более стала напоминать сокровищницу за семью печатями, доступную лишь избранным, где хранятся сундуки с драгоценностями и бирками «Физика», «Химия», «Бшшния»…
Каждый сундук заперт на замок с секретом, открыть его может только тот, кто посвящен в тайну его механизма. А в сундуках — множество ящиков и ящичков с надписями: «Ядерная физика», «Кристаллография», «Цитология», «Биофизика».
Кое для кого «специализация» — бранное слово. Такие считают: ученый обязан быть универсалом, должен выходить за тесные рамки своей профессии, а главное — активно вторгаться в жизнь. Это еще одна тенденция науки, яркая примета нашего времени.
Дитя века телевидения
Худой, бледный, лысеющий профессор занимает место перед телекамерой. Растерянно жмурясь от ослепительного света, он неловко разворачивает заранее составленный текст и прерывистым голосом слово в слово перечитывает его содержание.
Заметно нервничая, он торопливо отвечает на вежливые вопросы репортеров, пересыпая свою речь туманными техническими и научными терминами.
Интервью, к счастью, длится недолго, и ученый наконец получает возможность незаметно ускользнуть в любезную его сердцу лабораторию, где, окруженный рядами колб и пробирок, в насыщенной едким запахом формалина атмосфере он может спокойно отдаться делу своей жизни.
Таков привычный классический образ ученого.
Так было, так есть, но вряд ли все это сохранится и в будущем. Наука непрерывно и очень быстро меняется, и сейчас на авансцену выходят ученые совершенно нового типа.
Профессор Стэнфордского университета (США) биолог, специалист по чешуекрылым насекомым П. Эрлих в научном мире известен своими исследованиями в области антологии и демографической биологии. Он автор ряда учебников и около сотни научных работ. Все это дает основание считать его полноценным ученым.
Однако среди широкой аудитории его имени сопутствует совсем иная слава. Его перу принадлежат несколько бестселлеров — его книги «Демографическая бомба» (1968), «Как остаться среди живых» (1971) и «Конец эры благосостояния» (1974) разошлись многомиллионными тиражами.
Знаменит П. Эрлих и как популярный лектор, и как энергичный пропагандист своих научных взглядов. Широко пользуясь методами коммерческой рекламы, он настойчиво требует решительного обуздания демографического взрыва.
П. Эрлих не принадлежит к числу ученых, робеющих перед ярко освещенной рампой эстрады, его не смущают переполненные аудитории или дотошные телерепортеры и журналисты. Беседуя с корреспондентами или обращаясь к миллионам телезрителей, он мастерски сочетает природные данные оратора с эффектными жестами и умением вовремя сгустить краски, чтобы с большим драматизмом подчеркнуть мысль.
Живость, непринужденность, едкий юмор, дерзкое инакомыслие, яркость образов — характерные черты стиля его выступлений. Вот краткий образчик его речи:
— Утверждать, что проблема демографического взрыва касается только недоразвитых стран, это все равно, что говорить сидящему рядом с тобой пассажиру: «Берегитесь, ваша честь, корабль тонет…»
Однако П. Эрлих не только дитя века телевидения и массовой продукции дешевых книжных изданий. Он еще и порождение серьезных качественных изменений, которые претерпевает сейчас вся наука.
И ученые нового типа (П. Эрлих лишь наиболее яркий их представитель) пытаются приспособиться к процессу модернизации науки. Они нащупывают новые пути влияния и новые каналы связи между наукой и обществом.
Сейчас многие ученые решительно поднимают свои голос в борьбе за мир. Так, академик М. Марков — также и председатель Советского Пагуошского (Пагуош — местечко в Канаде, где было положено начало ежегодным встречам ученых, выступающих за предотвращение мировой термоядерной войны и научное сотрудничество) комитета, автор многих статей, где говорится об ответственности ученых за сохранение человечества.
Другие исследователи отдают свое время популяризации научных знаний. Среди них примечателен А. Азимов, в прошлом профессор биохимии (Бостонский университет, США), а ныне широко известный писатель-фантаст. Им же написано больше сотни (!) научно-популярных книг.
Пока сами ученые взваливают на свои плечи дополнительное бремя забот. При этом, конечно, они вынуждены быть непрофессионалами: дилетантами от политики, от журналистики и т. п. Но, видимо, положение это временное. Скорее всего в будущем университеты будут готовить людей, соединяющих в одном лице ученого и популяризатора, ученого и специалиста по научной рекламе, ученого-международника и так далее.
Мы видим: сейчас в науке есть ученые самых разных стилей, окрасок и мастей. И все же среди этой пестроты трудно не приметить стоящую особняком удивительную фигуру Теоретика.
Скитающийся на чужбине
Когда-то любой физик был одновременно и экспериментатором и теоретиком. Он не только открывал, но и математически формулировал законы природы.
Яркий пример такого совместительства дал И. Ньютон. Ведь он открыл закон всемирного тяготения, разложил солнечный луч на составные цвета и в то же время создал новые разделы математики, быстро ставшие основным оружием физики, — дифференциальное и интегральное исчисления.
Так было. Однако физика ныне настолько разрослась, забралась в такие теоретические выси и эмпиреи, мир физических представлений стал настолько изощренным, что возникла настойчивая нужда в особом сословии физиков — так появились физики-теоретики.
Зачем нужны физики-теоретики — об этом горячо спорят и сейчас. И неудивительно: физик-теоретик похож и на палеонтолога, который пытается восстановить облик мамонта по нескольким костям; и на следователя, обязанного по двум-трем, часто второстепенным уликам раскрыть сложное преступление; и на конструктора, который из имеющихся у него немногих стандартных деталей норовит скомпоновать будущую чудо-машину; и на криминалиста, старающегося воссоздать портрет человека, которого он никогда не видел.
Так и физик-теоретик: из немногих экспериментальных фактов он хочет создать свою версию, свою конструкцию какой-нибудь очередной неуловимой невидимки (кварки?) микромира.
Да и что такое теория — тут также есть о чем поразмыслить. Одни утверждают: она-де обязана раскрыть нам глубинную простоту и стройность мироздания там, где нетеоретик видит лишь бессмысленное нагромождение явлений.
Другое мнение о пользе теорий: они должны подсказывать, какие нужно поставить новые эксперименты.
Эта миссия явно не по нутру теоретикам. Теория не служанка эксперимента, недовольно ворчат они…Теория должна охлаждать горячие головы… Не допускать потери времени на опыты заведомо бесполезные… Теория то, теория се… Споры идут, а теория меж тем высится, как некий прекрасный интеллектуальный собор, воздвигнутый, как говаривали в старину, во славу божию и приносящий глубокое удовлетворение и его архитекторам-теоретикам, и толпе «верующих».