Страница 59 из 106
— Встать! — скомандовал Милетич бойцам. — Это начальник верховного штаба, — тихо сказал он стоявшим поблизости, хотя многие уже узнали Арсо Иовановича.
— Здраво, друзья! — негромко приветствовал нас Арсо.
Партизаны ответили хором:
— Здраво!
Я не спускал взгляда с Арсо. Он приблизился к нам, аккуратный, подтянутый, обликом похожий на кавказца, с проседью в темных волосах. Большие черные глаза его на продолговатом обветренном лице смотрели с чуть смущенной улыбкой.
— У вас опор? — Арсо с любопытством глядел на Кумануди. — Лавочку, значит, отобрали и в тюрьму посадили, говоришь?
— Да, — ответил Бранко робея.
— Из тюрьмы, конечно, удачно бежал и к нам пришел, не так ли? И за что же ты сейчас борешься?
— Как за что? — Бранко взглянул уже смело, по обыкновению чуть нагловато. — Мы боремся так: все, разумеется, за социализм, а, кроме того, каждый имеет в виду еще и свое. У меня, например, есть в Сараево маленькая лавчонка — кондитерская.
— Он лавочником был, народ обманывал, — заметил кто-то.
Лоснящееся лицо Бранко побагровело.
— Я честно торговал, но, ясно, свою выгоду соблюдал, а то зачем же и торговать, — сердито возразил он.
— Понятно, — сказал Иованович. — А ты за что воюешь? — повернулся он к Филипповичу.
Джуро потер хрящеватый нос, собираясь с мыслями, и, подумав немного, ответил:
— За свою землю, друже Иованович. Хочу, если бог даст, свою землю пахать, а не кулацкую.
— А зачем тебе земля? — ехидно поддел его Бранко. — Ты же лесоруб. И потом скажи, куда ты дел свою землю, если она у тебя вообще когда-нибудь была? Пропил?
— У меня была не земля, а горе пополам с камнем, да и ту кулак взял за долги, когда случился неурожай.
— Ну, конечно. Всегда вы так, голанцы.[56] А вот мой отец — тоже селяк, но мудрый, бережливый и экономный — умеет скопить копеечку на черный день. Меня вот в люди вывел и сам на жизнь не жалуется. Есть где попасти коз и нарубить дров, а землицы у него не так много, всего восемнадцать рал.[57]
— Восемнадцать рал? — изумились бойцы. — Это ж на целую неделю пахоты! Сколько у твоего отца работников, признавайся?
— Не считал, но летом бывают, убирают на поле хлеба, а в саду сливы.
— Постой! А как он после войны в новой Югославии собирается жить? — спросил Филиппович.
— Еще лучше.
— Это как же — лучше?
— Друг Тито даст каждому хозяину трех-четырех немцев в работники. Платить им, ясное дело, не надо будет.
— А зачем твоему отцу работники, когда у него отберут лишнюю землю?
— Кто отберет? Ты что ли? — Бранко недобро взглянул на Филипповича. — Святая богородица! Ну и брякнул, видишь, даже сам сконфузился. Забыл, небось, что говорил политкомиссар Катнич. Разрешите, я ему напомню. — обратился он к Иовановичу, щеголяя вежливостью. — Ведь мы с тобой, Джуро, единое целое: твой отец — селяк и мой отец — селяк. Крестьяне, бедные и богатые, все сейчас воюют с немцами. Как же ты отберешь у моего отца землю? Это ж и моя земля!
Джуро не находил подходящих слов, чтобы возразить Бранко и отстоять свою точку зрения. Он растерянно взглянул на Иовановича.
Тот вместе с Вучетиным подсел ближе.
— Как их звать? — спросил он нахмурившись.
Вучетин назвал имена спорящих.
Бойцы вплотную окружили Арсо, ожидая от него убедительного разъяснения.
А он, немного помолчав, сказал:
— Я вам расскажу такой случай. Был в Белграде один фабрикант, делал кастрюли. Немцы отобрали у него мастерскую и стали в ней собирать минометы. Да еще изнасиловали дочь фабриканта. В общем здорово обидели его, и он со зла на них ушел в партизаны. Или вот другой случай: жил торговец, любил короля, уважал Гитлера, но немцы, не считаясь с этим, взяли его сыновей в заложники, а потом расстреляли их, — и он тоже подался в партизаны. Таким образом, и фабрикант, и торговец пошли против фашистов, но только из чувства личной мести. Оба они оказались даже в компартии. Но я думаю, что партия от этого мало выиграла. Они могут быть, впрочем, хорошими бойцами, а вот насчет того, чтобы стать настоящими коммунистами, — тут я сомневаюсь. В будущем нашей партии как бы не пришлось освобождаться от них, а возможно даже повести с ними борьбу. А сейчас не страшно, что они с нами. Важно, чтобы потом они не увлекли за собою простых людей, не искушенных в политике. А этого не случится, потому что наши простые люди доверяют одной только коммунистической партии, которая последовательно отстаивает их интересы.
— Правильно, — убежденно подтвердил Джуро.
— И только в союзе с рабочим классом…
— С тобой, Томислав, — улыбнулся Джуро Станкову.
— …под руководством коммунистической партии, — продолжал Арсо, тепло взглянув на Филипповича, — мы будем после войны строить самое справедливое на земле общество — социалистическое. И неверно, что крестьянство — это единое целое. Одни из крестьян, такие, как Филиппович, не выдерживая конкуренции, разоряются и бросают землю, уходят в батраки или на промыслы, пополняют собой ряды рабочего класса. А другие скупают землю, богатеют еще больше и с помощью денег стараются протолкнуть своих сынков в среду буржуазии. Они цепляются за свою собственность, как рак за гнилое мясо. Да-а, — протянул задумчиво Арсо. — И тебе, Кумануди, и тебе, Филиппович, еще многое нужно понять, очень многое… Жаль, что в батальоне у вас, видимо, плохо занимаются политграмотой…
— Что же? Значит, мы не можем быть в партии? — с затаенной иронией спросил Бранко, подняв глаза.
— Я этого не говорю. Но если уж выяснилось, что ты член партии, то скажи, как ты в нее попал?
— Я? — Бранко огляделся. — Мне предложили записаться.
— И ты, конечно, не отказался? Так. Понятно. Так вот и те двое. — Арсо помолчал. — Конечно, неправильно думать, что в партию вступают люди с уже сложившимися качествами большевика. Эти качества нужно воспитать. Вся жизнь партии, вся ее работа — это большая марксистско-ленинская школа, и многие из нас еще находятся в ее подготовительном классе. Учиться трудно, но не бойтесь трудностей, друзья, не бойтесь неудач, — говорил Арсо, словно отвечая на какие-то свои глубокие мысли. — Старайтесь только, чтобы этих неудач было поменьше. Будьте честными и правдивыми, терпеливыми и настойчивыми. Взвешивайте каждый свой поступок, каждое свое слово…
— Вот тут, — Иованович достал из полевой сумки газету, — напечатана статья о том, каким должен быть член коммунистической партии. Самое важное здесь — слова Сталина. Я подчеркнул их карандашом. Ты можешь, Филиппович, прочесть?
— Не умею, — смущенно пробормотал Джуро. — Бранко вот грамотный.
Кумануди потянулся было за газетой, но Томислав Станков перехватил ее.
— Можно я?
— «Мы, коммунисты, — читал Станков взволнованным голосом, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина… Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин… Не всякому дано выдержать невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии».
Прочтя это, Томислав провел ладонью по лбу, глаза его блеснули гордостью. Джуро взял у него газету и, отойдя к окну, бережно ее разгладил на подоконнике. Как он жалел сейчас, что не умеет читать!..
11
«…В большой актовый зал гимназии сквозь стрельчатые окна с цветными стеклами наверху потоками вливался свет мартовского солнца. Небо было такое яркое, такое синее, будто снег и вьюги только и делали, что весь месяц начищали его до блеска.
И солнце и небо — все было подстать праздничному, приподнятому настроению, не покидавшему людей с прошлого вечера, когда они встретились и поговорили с Арсо Иовановичем. И даже необходимость явиться на собрание к назначенному часу скрытно, поодиночке, и строгий, придирчивый контроль у дверей, где с грозным видом стоял ординарец Катнича Пантера, не могли испортить настроения участников партийного собрания. Иован, уходя, сказал мне, что ему нужно побывать на колокольне церкви, где у нас был наблюдательный пункт. Под разными предлогами исчезли из взвода Филиппович, Кумануди, Станков и другие бойцы.
56
Голые, бедняки.
57
Около трех десятин.