Страница 5 из 6
Глеб был здесь. Он прятался под роялем, делая странные движения руками, словно отмахиваясь от кого-то… И плакал, плакал навзрыд.
Тоня бросилась к нему, опустилась на колени, схватила за плечи, пытаясь понять, что происходит. Он отворачивался, рыдая.
Наконец, ей удалось повернуть к себе его лицо. Что-то оборвалось у неё внутри, стало трудно дышать: в лунном свете лицо Глеба показалось ей страшным, белым блином, глаз на нём почти не было видно…
– Господи, да что же это?
Она дёрнула за нитку торшера. Ярко вспыхнула лампа. Глеб, всхлипывая, закрылся рукой, наклонил голову.
– Что это? Что? – Что случилось?
– П-п-пчёлы… – заикаясь, выдавил он. Зарёванный, отёкший, с заплывшими глазами… – На…на…наверное, п-пчёлы…
* * *
Действительно, мальчик выглядел так, будто его покусал по меньшей мере целый рой… Оставив на потом вопросы о том, откуда в начале октября в городской квартире могли появиться пчёлы, да ещё в таком количестве, и куда потом бесследно исчезли, Тоня среди ночи стала звонить бывшему ухажёру – педиатру.
Тот, совершенно ошалевший от столь позднего звонка, хриплым со сна голосом принялся давать советы.
Объяснить, откуда взялись «пчёлы-невидимки», Глеб тоже оказался не в состоянии… Точнее, ту невообразимую историю, что он рассказал ей, Тоня списала на нервное потрясение, болевой шок и ещё бог знает на что. Потому что в здравом уме человек двенадцати с половиной лет такое на полном серьёзе рассказывать бы не стал… Какой лес, какая земляника? В октябре-то месяце! Ну ладно бы клюква…
Весь остаток ночи она просидела у его постели, меняя компрессы…
Усы для проклятого итальянца
Две недели назад это случилось.
Накануне всех этих невероятных происшествий спать он лёг довольно рано. Настроение нулевое было. А лучший способ победить хандру – просто заснуть. Он ещё в детдоме научился так грусть отгонять. Когда спишь, время летит незаметно. Хоп – и утро уже. А там – другой день, другие заботы…
И потом, сны ему обычно снились цветные, интересные. Когда он Тоне про них рассказывал, она восхищалась – ну надо же, хоть записывай и кино снимай.
Словом, лёг спать, да и всё тут.
А Тоня села кино смотреть на ноутбуке – его не позвала. Скачала какой-то триллер мистический… Не потому не позвала, что триллер и страшно, просто – это опера была. Пели там вместо разговоров. Да ещё на английском. Ясно, Глебу не сильно бы понравилось.
Может, в другой раз он и заинтересовался бы. Триллер всё-таки! Просто перед тем расстроился сильно. Было отчего.
* * *
Не первый раз он думал об этом…
С недавних пор Глеб вдруг понял – Тоню, которую уже привык считать своей, можно и потерять.
Тем более, что опекунство оформить до сих пор так и не удалось. Где-то там документы его застряли. Потерялись, что ли. Он до конца не разобрался, только получалось – пока документов нет, Тоня ему вроде как – чужая тётка. Хотя какая она чужая. Он так и написал на своей страничке «ВКонтакте»: мать – Антонина Ковалёва. Кто-то против??? То-то же…
* * *
Первый раз он испугался, по-настоящему испугался, ещё в каникулы. Она ему сообщила, что если получится – поедет летом в Италию, хотя до того собиралась провести июль в Питере. И он-то, ясное дело, рассчитывал коротать вечера не в огромной пустой казарме Нахимовского училища. Он у Тони собирался ночевать. В её комнатке на Васильевском острове – тогда Антонина ещё временно не переехала в эту огромную квартиру на Итальянской…
Глеб любил ночевать у Тони. Спать на кровати-чердаке (классная штуковина, Антонина специально для него в Икее купила). Болтать с Тоней о разном любил. Любил с её друзьями чай пить.
Правда, однажды, ещё в самом начале, он из-за этого чая понервничал изрядно.
Гости пришли, Тоня поручила заварить, а Глеб… Чуть не сплоховал! Сказал ей – умею конечно, это я мигом… А сам – первый раз… Не, заварил всё как надо. Согрел чайник, потом заварка, потом вода. Вот только… Попробовал, а чай – не сладкий! А в детдоме чай всегда сладкий был. Его там из большого бачка половником по стаканам разливали…
Сейчас смешно, а тогда прям живот заболел от того, что дураком себя выставил, чай как следует заварить не смог. Потом поглядел – все пьют, и никто не удивляется, что не сладко. Только некоторые гости сахар ложечкой из сахарницы к себе в чашку добавляют. Ну, тут и до него дошло…
А вообще у Тони всегда было шумно, весело. Конфет, опять же, полно. Правда, Тоня много не давала, следила – чтоб не облопался. Да не конфетах дело. Интересно было. А главное – к нему здесь обращались… ну, как равному, что ли. Приятно ведь, когда интересуются твоим мнением, и не дают понять, что ты мал, не дорос, что не твоего ума дело…
Впрочем, тогда, летом – что-то не получилось у неё с поездкой. И Глеб благополучно забыл об этом. Но вчера, как выяснилось, своих намерений посетить Италию Тоня ни на секунду не оставляла!
* * *
Началось всё со звонка.
Нет, не так.
Началось с разговора о Рублёве. Ну, не о нём, Глебе Рублёве, воспитаннике Нахимовского училища. Говорили о его, Глеба, великом однофамильце.
На уроке истории Глеб вдруг выяснил, что был такой иконописец – Андрей Рублёв. Иконы писал, храмы расписывал. Иконы его до наших дней сохранились – не все конечно, только некоторые. И прям ценные они необычайно, оказывается.
Вот Глеб и решил Тоню поподробнее расспросить – искусствовед она, или нет, в конце-то концов. А то вдруг Рублёв этот ему, Глебу, родственник… Всякому хочется родственников хороших иметь. Особенно когда у тебя их – кот наплакал. А знаменитых – особенно.
Тоня страсть как обрадовалась. Её хлебом не корми, дай об искусстве поговорить.
Глеб, конечно, всегда был не прочь вместо музея в футбол погонять – во дворе дома, с ребятами. Но – ничего, привык постепенно по выставкам с Тоней ходить. Без нытья. Без жалоб на уставшие ноги…
Словом, тем самым вечером Тоня толстый альбом по древнерусской живописи с полки достала. Давай рассказывать, репродукции показывать. «Троицу», то да сё… Объясняла, почему раньше так странно рисовали, что все предметы будто навыворот, что-ли. Не так, как теперь принято. Обратная перспектива называется. Ну это ладно. Глеб-то больше Богоматерью с младенцем заинтересовался.
Тоня всё хотела, чтобы он новые слова запоминал. Всё про одежду почему-то… Он и запомнил – мафорий, ну так накидка с капюшоном называется, что ли, и этот, как его… гиматий – синий такой…
Потом ещё что-то велела запомнить, но это уж забылось. Голова-то не резиновая… Не, Тоня вообще-то всегда очень интересно рассказывала. И картины – вот на удивление просто – словно оживали, когда она говорила о них! И Глеб обычно старался запомнить всякие слова мудрёные, чтоб сделать ей приятное. Ну и в училище на уроках можно было блеснуть иной раз…
Но в этот раз запоминать особо не хотелось. Как-то не до того стало. Он просто увидел, как она, Богоматерь, обнимает младенца и замолчал. Все мамы так и делают, ясное дело… Ну, обнимают они своих детей, любят… Только не все при этом плачут. А у этой глаза были полны слёз…
Он вздохнул. Маленький и какой-то нескладный, длиннорукий Иисус обнимал Богородицу – и она его обнимала, любила, и ей, видать, было совсем неважно, что он такой нескладный, и грустила она не об этом, конечно, совсем о другом…
Захотелось… ну так же захотелось…
Обниматься Глеб, конечно, не полез. Не маленький уже… А к плечу Тониному – да, привалился. Ну так, слегка…
* * *
Тоня почувствовала, что Глеб притиснулся к ней правым боком. Обняла его одной рукой, другой взъерошила коротенькую, по форме остриженную чёлку.
А потом звонок – мама позвонила. Тоня чуть отстранилась, чтобы вытащить мобильник из заднего кармана джинсов. Со вздохом встала, прижав трубку к уху, подошла к окну. Начался трудный разговор… Тоня уныло и неохотно объясняла маме, что не собирается замуж за Каштанова Колю. И никогда не собиралась! Мама похоже, была разочарована, потому что этот роковой разговор длился очень долго. Гораздо дольше обычного…