Страница 58 из 61
Такие университеты появляются в Германии уже в первой половине XVIII в.[308] Они пытаются опереться на достижения новой науки, воплощенные в королевских академиях, и новой педагогики в стиле церковных колледжей и военных училищ. Но систематический и всеобщий характер реформа приобретает после создания в 1811 г. Берлинского университета (на базе Прусской академии наук), по образцу которого в Германии вскоре были модернизированы остальные университеты. Средневековая структура университетов, состоявших из одного младшего (искусств) и трех старших (теологии, медицины и права) факультетов, в этот период уступает место новой структуре: факультеты искусств превращаются в философские факультеты, приобретают равный со старшими статус и становятся главными центрами обновления учебного плана. Впрочем, и на других факультетах (прежде всего медицины и права, но в какой-то степени также и теологии) постепенно приживаются дисциплины и методы преподавания, ориентирующиеся на достижения современной мысли. В университетах теперь преподают новые науки, начиная от физики и математики и кончая философией и историей. К 1820–30-м гг. с возникновением первых научно-исследовательских семинаров и лабораторий основы университетской структуры нового типа были в целом созданы (конечно, эта структура в дальнейшем продолжала развиваться в связи с формированием новых наук и сфер занятости).
Университет нового типа обычно называют гумбольдтовским. Правда, его формирование началось задолго до Вильгельма фон Гумбольдта, но тот действительно внес большой вклад в теоретическое обоснование и практическое осуществление университетской реформы начала XIX в. Важнейшим элементом того идейного фона, на котором происходило зарождение нового университета, было характерное для Германии конца XVIII в. неогуманистическое движение. Его отличительными чертами были представление о творчестве как о назначении человека и своеобразная идея образования — Bildung, предполагавшая развитие в человеке человеческого с помощью творческого освоения культурной традиции. Акцент неогуманизма на творчестве определил положенную в основу гумбольдтовского университета концепцию знания-науки (Wissenschaft). Если в первой половине XVIII в. университетские профессора считали себя прежде всего хранителями усвоенного знания и довольно редко брались за перо, то теперь знание стало рассматриваться как продукт творческого процесса, а профессора начали проявлять заботу о списках публикаций. Соответственно и учеба была понята как участие в производстве знания. Именно отсюда происходит модель исследовательского университета, в котором научные исследования и преподавание неразрывно связаны и оплодотворяют друг друга.
Эта модель определила внутренний распорядок университетской корпорации, каким он оформился в 30–40-е гг. XIX в. Под влиянием системы ценностей, отождествлявшей смысл человеческой жизни со знанием-наукой, в эти годы складывается новая система университетских rites depassage и новая иерархия должностей — ординарных и экстраординарных профессоров и приват-доцентов, — назначение на которые было сопряжено с научными достижениями, а также защитой диссертации и «хабилитации» (Habilitation). Одновременно, как уже было сказано, в учебный план были введены исследовательские семинары. Наука оказалась главным содержанием университетской жизни, источником репутации, власти и благосостояния членов корпорации.
К середине XIX в. материальное положение университетов существенно улучшилось, а численность профессоров и студентов возросла. Однако вплоть до второй половины XIX в. рост университетов оставался умеренным. Речь шла скорее о создании и консолидации новой модели, нежели о ее взрывном распространении. Новый университет сложился, таким образом, в условиях «доброй старой Германии» — мелких и средних княжеств, управляемых консервативными правительствами, в условиях сравнительно благополучного и стабильного общества, еще не испытавшего последствий индустриальной революции. Задачей университетов было тогда не кадровое обслуживание растущей промышленности, но обеспечение скромных потребностей государственного аппарата, церкви и гимназий. Вместе с пасторами и чиновниками университетские профессора были частью зажиточного слоя образованной буржуазии (Bildungsbürgertum), довольного своим положением в социальной системе и вблизи власти. Самосознание этой группы в значительной мере определялось идеалом Bildung, предполагавшим самодостаточность культуры.
Итак, новый университет в основных чертах сформировался в последние десятилетия немецкого Старого порядка, что благоприятствовало воспроизведению в нем средневековой корпоративной структуры. Его внутреннее функционирование было подчинено логике самовоспроизводства университетской корпорации. Обоснованию этой логики служил идеал знания-науки.
Во второй половине XIX в. университет столкнулся с вызовами индустриализации, которая, вопреки тому, что можно было бы ожидать, усилила его тенденцию к самовоспроизводству. На последнюю треть XIX — начало XX в. приходится стремительный (в три-четыре раза по числу студентов и профессоров) рост университетов в Германии и распространение немецкой модели университета на другие страны. Именно в эти годы университет превращается в важнейший институт формирующегося демократического общества, в основу системы светского образования — не говоря уже о его роли в подготовке кадров для динамически развивающейся промышленности. Рост университета способствовал усложнению его организации и формированию современной структуры научных дисциплин. Но, развивая новые формы общественного служения, этот рост вместе с тем создавай беспрецедентные возможности для самовоспроизводства корпорации, поскольку в самом университете создавалось больше рабочих мест.
Именно в этот период происходит становление университетской среды как самостоятельной социальной группы, основы того слоя, который тогда же стали называть интеллектуалами или интеллигенцией[309]. Университетская профессура начинает осознавать себя как значительная общественная сила и выходит на арену публичной политики, прежде всего в качестве идеологов формирующегося среднего класса. Хрестоматийным примером здесь является, конечно же, «республика профессоров», как называли Третью республику во Франции; но и в других странах, например в Германии и России, университет активно поставляет идеологов и даже лидеров политическим партиям (прежде всего либералам, радикалам и социалистам, т. е. тем партиям, на взаимодействии которых сегодня основано демократическое государство всеобщего благоденствия).
На этот же период приходится деятельность отцов-основателей социальных наук и рождение этих последних как политического проекта и как системы академических дисциплин. Успехи их институционализации в этот период несомненны, пусть она и осталась незавершенной[310]. Одновременно заканчивается формирование системы основных исторических понятий, в которых нашел воплощение идеологический проект социальных наук. Политическое значение этого проекта таково, что, например, во Франции в первое десятилетие XX в. дюркгеймовская социология становится едва ли не официальной идеологией Третьей республики, в то время как в Германии, Англии и России социология служит обоснованию программ ведущих политических партий и движений (преимущественно либералов в России и Германии и социалистов в Англии). Социальные науки в значительной степени создают язык политики и тем самым структурируют социальный мир. Вырастая из моральной философии, они готовы принять на себя попечительство над общественной нравственностью и указать рецепты врачевания социальных язв (медицинские метафоры постоянно появляются под пером основателей социальных наук).
Рост университетов в конце XIX — начале XX в. и институционализация социальных наук — это международный феномен, хотя в разных странах он принял разные формы и происходил в разном темпе. Лидером университетского развития на протяжении всего XIX в. оставалась Германия. На грани веков благодаря систематической государственной поддержке университетов к ней приблизилась Франция (где ликвидация отставания от Германии в области образования рассматривалась как важнейшее условие реванша после поражения во франко-прусской войне), а затем, в результате стремительной модернизации экономики, — и США. Институционализация социальных наук успешнее всего происходит в республиканской Франции, отчасти в более консервативной, но располагающей передовыми университетами Германии, и быстро нарастает в США. Англия, напротив, характеризуется явным отставанием как по части модернизации университета в целом, так и по части профессионализации социальных наук. Благодаря обширным земельным владениям Оксфорд и Кембридж были гораздо богаче, чем континентальные университеты, и могли позволить себе быть более консервативными. Университетская профессура в Англии медленно превращалась в автономную социальную группу со специфической системой ценностей, ориентированной на идеал ученого. Она в большей мере оставалась частью образованных элит английского общества, разделявших общий идеал джентльмена. Отсюда идеал intellectual gentleman, закрепившийся в английской традиции и сохранивший притягательность вплоть до середины XX в.[311]
308
Работы по истории университетов см. в прим. 16 к главе 2.
309
Слово «интеллектуал» принято считать исконно французским, наверное, потому, что парадигматическим примером интеллектуала является парижский интеллектуал. Во французском языке слово «интеллектуал» как существи тельное (l’intellectuel) было впервые употреблено, по-видимому, в ходе дела Дрейфуса, в знаменитом памфлете Эмиля Золя «Я обвиняю» (1895). Золя, который, опираясь на свой авторитет писателя, отстаивал общие гуманистические принципы в публичных дебатах, в известном смысле и стал первым французским интеллектуалом. Уже в 1890-е гг. слово «интеллектуал» стало общепринятым. Но одним-двумя десятилетиями ранее оно в качестве существительного стало употребляться в Англии, где в формулах типа the intellectual person оно зафиксировано еще в языке лорда Байрона. Слово «интеллигенция», несмотря на свое подозрительно немецкое звучание, принято считать исконно русским, как и сам феномен; на самом же деле это слово немецкого происхождения, и встречается оно в Германии уже в документах Франкфуртского парламента (т. е. на десять — пятнадцать лет раньше, чем в России, где оно появляется в 1860-е гг., хотя формулы типа «интеллигентный человек» встречались и раньше). Вероятно, члены Франкфуртского парламента, среди которых было немало университетских профессоров, искали адекватную формулу для обозначения начинавшего формироваться социального слоя (заметим, что поиск этот был связан с политической самоидентификацией). Понятия «интеллектуалы» и «интеллигенция» часто противопоставляют, особенно в России, усматривая в интеллектуалах воплощение технократической мечты, а в интеллигенции — хранителя нравственных ценностей. Для подобного противопоставления нет оснований, поскольку как интеллектуалы, так и интеллигенция в соответствующих странах (т. е. прежде всего во Франции и в России) рассматривались прежде всего как своего рода «светское священство», только в конкретных условиях указанных стран эта роль проявлялась в одном случае в публичных дебатах, а в другом — в молчаливом, едва ли не исключительно нравственном, сопротивлении власти (компромиссы, которых везде хватало, не меняли этого общего смысла).
310
Институционализация социологии во Франции под влиянием Э. Дюркгейма остается классическим примером, хотя уже В. Каради говорил о ней как о «полупровале» (Karady V. Durkheim, les sciences sociales et l’Université: bilan d’un semi-échee // Revue française de sociologie. Vol. 17. № 2. 1976. P. 267–311). См. также: Clark T. N. Emile Durkheim and the Institutionalization of Sociology in the French University System // Archives europée
311
О профессионализации социологии и истории в Англии см. соответственно: Lepenies W. Between Literature and Science: The Rise of Sociology. Cambridge: Cambridge U. P.. 1988; Levine Ph. The Amateur and the Professional. Antiquarians, Historians and Archeologists in Victorian England. 1838–1886. Cambridge; London; New York: C.U.P., 1986; Ja