Страница 39 из 46
— А я не поп, чтобы каждого исповедовать! У меня план, у меня работа, совещания чуть не каждый день. То в райком, то в райисполком, то к черту на кулички. Когда мне с ними по душам разговаривать? У меня этих душ триста штук с лишним! И еще. Все виноваты! А они? Сами? О них ты ни слова не сказал!
— А они уже наказаны. Они сами себя из нормальной жизни вычеркнули. Но мы-то не должны были этого допустить! Проспали, прозевали… И опять шестеренки…
— Какие шестеренки?
— Да так… На разных берегах, на том народ, а тут мы с тобой, еще и хотим, чтобы нас услышали.
— Ты и на суде будешь это говорить?
— Буду.
— Снимут тебя с работы. Точно. И ничего не докажешь. Ты же через край хватил. И кто тебе право такое дал?
— Кто право дал? Машина здесь твоя? Поехали.
— Куда?
— Поехали, узнаешь.
Через несколько минут они были возле больницы. Посреди высокого крыльца, усыпанного снегом, была вытоптана мокрая дорожка до самых дверей, обитых синим шерстяным одеялом. В стороне от дорожки, у перил, переминался с ноги на ногу Кузьма Дугин, держал в руках стакан, обернутый бумагой и перевязанный нитками.
— Ты чего тут?
— Сало это, барсучье… от простуды…
Выглядел Кузьма пришибленным, суетливым, заглядывал в глаза то директору леспромхоза, то Карпову и обжимал стакан ладонями, словно грел сало.
Карпов первым прошел в больницу, за ним, неохотно, директор леспромхоза и последним — Кузьма. Они остановились в коридоре. Остановились сразу, как по команде. В нос ударил удушливый запах лекарств, а в уши — громкий, надсадный крик. Он долетал из палаты, расположенной напротив. Через матовое стекло было видно, как там метались неясные тени. Из палаты вывалилась грузная, в поту, врач Борисенкова. А следом за ней еще громче, яснее и злей крик:
— Уйдите! Гады! Не хочу! Уйдите! Ненавижу! Всех ненавижу! Га-а-а-ды-ы!
Это кричала Поля.
Раздался звон стекла, забрякали осколки, крик осекся, Борисенкова метнулась назад. Голос у Поли сорвался, она захрипела что-то невнятное, потом и хрип прекратился, стало слышно, как она всхлипывает. Через несколько минут все стихло. Вышла Борисенкова, тяжело опустилась на стул.
— Плохо, Дмитрий Павлович. У нее воспаление легких, но это полбеды, вылечим. Жить она не хочет… понимаете?
Карпов повернулся, чтобы уйти. Глаза у Борисенковой закрывались. Директора в коридоре уже не было. Кузьма все еще стоял, обжимая руками свой стакан.
— Дмитрий Павлович, да как же так, а? Да что же это? Что случилось?
Кузьма растерянно переводил взгляд со стакана на Карпова и ждал ответа.
— Как? А вот так! — со злостью, сквозь зубы, процедил Карпов, саданул в дверь плечом и выбежал на крыльцо.
Директор сидел в машине и курил. Они молча доехали до клуба.
Часы показывали ровно семь.
Карпов вышел на сцену и глянул в зал. Зал был набит битком.
Как раз в это время появился в проходе председатель райисполкома и с ним еще какие-то люди — разглядывать их не было времени, последним, согнувшись, торопливо проскочил Григорьев. «Вот кто звонил!» — успел подумать Карпов. Руки у него мелко дрожали, тогда он взялся за край полированного стола, крепко, до хруста, сжал пальцы и почувствовал, что страхи, сомнения — позади, а сам он, вырвавшись из них, спокоен и уверен.
Еще раз глянул в зал и отчеканил:
— Встать! Суд идет!
Захлопали сиденья, заперешептывались, вставая, люди, шум долго плавал, тыкаясь в стены, наконец, медленно сполз вниз, на пол.
Тихо-тихо стало в зале.
Рассказы
Волшебная дудочка
А утро начиналось так.
Далеко-далеко, за Обью, за дальними синими буграми, неторопливо поднималось солнце. Чем выше оно поднималось, тем ярче и стремительней летели к земле его лучи. Один из них бесшумно проскользнул в окно, упал на лицо Леньке, и тот проснулся. Пусто и тихо было в избе, только на окне тонко сверлила оса. Отец давно ушел на работу, а тетка Матрена тяпает в огороде картошку. Она еще вчера собиралась.
Ленька взбрыкнул ногами, скинул одеяло, через темные сенки выскочил на крыльцо и попрыгал от радости на ступеньках. Хорошо, светло, вольно кругом. Надо попроведать котенка. Он еще совсем маленький, ползает с закрытыми глазами, пищит, тычется носом куда попало. Кошка сердито мяукала, ходила вокруг Леньки, пока он держал на руках котенка и трогал пальцем его мокрый нос. Сначала пушистых комочков было четыре. Тетка Матрена строжилась и выговаривала отцу:
— Развели тут ферму! Все половики в избе сбуровят!
Позавчера Ленька встал утром и увидел, что котенок один. А другие, как объяснил отец, ушли к чужой кошке, которая живет на бугре. Леньке очень хотелось поглядеть на них и на чужую кошку, но бугор за протокой, а лодки ему не дают.
Котенок вдруг заверещал, закрутил головой, и его пришлось положить на старый половик в углу сенок. Кошка стала его облизывать.
Ленька снова вышел на крыльцо, залез на перила. Отсюда было видно, как в конце огорода, согнувшись, тяпает картошку тетка Матрена.
— Я ись хочу!
Она разогнулась, придерживаясь рукой за поясницу, оглянулась. Ленька запросто может показать, как она это делает — сначала вздохнет, потом начинает выпрямляться. И обязательно скажет:
— Охтим нешеньки, всю спину скололо!
Во время завтрака тетка Матрена строго-настрого наказывает ему не ходить на речку, не брать топор и не шляться по соседям. Последнее Леньке особенно не нравится — он любит бегать по гостям. Соседей, правда, мало: всего четыре дома стоят на отшибе за деревней. Свой дом Ленька считает самым лучшим. Стоит только залезть на подызбицу, где пахнет сухими березовыми вениками и пылью, как увидишь, что в одной доске горит красный фонарик. Кругом темнота, а этот фонарик светится, будто чей-то глаз за тобой подсматривает. Тетка Матрена говорит, что это просто сучок в доске, солнце на него падает, вот он и светит. Но Ленька не верит ей. Она всегда недовольная и ворчит. Один раз они поспорили с отцом, и тот сказал, что к ней, хоть она и сестра ему, на драной козе не подъедешь. Ленька представил, как отец сидит на козе бабы Тани и подъезжает к тетке Матрене. Коза у бабки Тани хромая, низенькая и смирная, она отцу как раз по колено будет. Представив это, Ленька засмеялся. Крошка хлеба попала куда-то не туда, и он подавился, вытаращил глаза и с открытым ртом забегал по кухне. Тетка Матрена поймала его за руку и стала колошматить по спине. Крошка проскочила.
— Да оно хто с им, с робенком?! Вот золото досталось! Да за какие грехи я с им мучаюсь!
Теперь ее не переслушать. Она все вспомнит. И что мать Ленькина, покойница, разбаловала его, и что надоело жить в чужом дому — своя изба без догляда стоит, и если отец вскорости не женится, она обязательно уйдет. Ленька присмирел. Вытер выскочившие слезы, подался в комнату. В комнате было по-прежнему пусто и тихо. Желтая оса с перетянутым брюхом все елозила по оконному стеклу, вверх-вниз, направо-налево, хотела выбраться на улицу. Леньке ее жалко, он бы и рад помочь, но боится — а вдруг тяпнет.
Стало совсем скучно. И он забыл все наказы тетки Матрены. Незаметно шмыгнул через сенки в ограду, из ограды — на тропинку и через кусты выбрался на берег протоки. Чья-то непривязанная лодка покачивалась на воде, а под беседкой лежало правильное весло. Протока неширокая, сразу сообразил Ленька, и если хорошенько оттолкнуться, можно доплыть до середины, а там уж и веслом догрести. Страшновато брать чужую лодку, но и на котят тоже хочется посмотреть. А бугор совсем рядом, рукой подать. Эх, была не была! Ленька закатал штаны до колен, взялся за нос долбленки и оттолкнулся. Лодка легко, так быстро пошла, что он не успел в нее заскочить, упал животом на борт, ноги в воде. Кое-как залез, взял весло, но ничего не получалось: лодка вертелась и плыла вдоль по протоке.