Страница 103 из 126
А в ту пору царь ехал на охоту и видит - стоит дворец, где раньше ничего не было.
- Это что за невежа без моего дозволения на моей земле дворец построил?
И послал узнать-спросить: "Кто такие?"
Послы побежали, стали под окошком, спрашивают. Емеля им отвечает:
- Просите царя ко мне в гости, я сам ему скажу. Царь приехал к нему в гости. Емеля его встречает, ведет во дворец, сажает за стол. Начинают они пировать. Царь ест, пьет и не надивится:
- Кто же ты такой, добрый молодец?
- А помнишь дурачка Емелю - как приезжал к тебе на печи, а ты велел его со своей дочерью в бочку засмолить, в море бросить? Я - тот самый Емеля. Захочу - все твое царство пожгу и разорю.
Царь сильно испугался, стал прощенья просить:
- Женись на моей дочери, Емелюшка, бери мое царство, только не губи меня!
Устроили они пир на весь мир. Емеля женился на Марье-царевне и стал управлять царством.
Тут и сказке конец.
Русская народная сказка
Победа над пылью
Забравшись со страху в самый угол дивана, Светочка сидела одна, без мамы, в пустой и гулкой комнате. В дальнем конце, за шкафом, обитал волосан Владимир - мелкое и гадкое существо, питающееся выпавшими волосами, отстриженными ногтями и пылью. Светочка ни разу не видела его целиком, но тем не менее представляла себе как он выглядит. Дело в том, что Владимир выставлял из-под шкафа то одну, то другую часть своего грязного тела. Всегда неожиданно. Каждый раз Светочка вскрикивала в сжатые кулачки, но всё же смотрела, опасаясь нападения исподтишка. К тому же, высовывающиеся части на глазах завораживающе менялись; и мохнатая, коричневая с проседью лапка оборачивалась серой грабелькой, а то и сросшимися пальцами - мокрыми, липкими.
Ни о каких заигрываниях с его стороны и речи быть не могло, если рядом была мама. А сейчас Светочка сидела со сморщенным личиком и, нахмурив лобик, ждала, что он на этот раз выставит. Решалась его судьба. Светочка придумала считалку, от которой ему рассыпаться и умереть.
Промедлив больше обычного, видимо подозревая недоброе, Владимир всё же не удержался и для начала выбросил наружу хвостик извалянный в паутине. Хвостик свернулся колечиком, вильнул, но Светочка решила подождать более существенных проявлений. Кокетливый волосан, убрав хвостик, помедлил и высунул мордочку с висящими от налипшей пыли усами, показал редкие жёлтенькие зубки.
Светочка, не чувствуя, рвала и щипала щёки, кусая пальцы. Повторяла в пятый, последний и решающий раз: "Мохнатый Вовка, вонючая морковка, под шкафом умри, рассыпься на три". Она набрала воздуха и крикнула: "Один! Два! Три!"
На следующий день, в понедельник, когда Светочку отвели в детский садик, мама решила хорошенько прибраться в её комнате. Она немного удивилась, когда под шкафом, куда всё никак не доходили руки во время уборок, не оказалось ни единой пылинки.
Сергей Гришунин
Побратимы
Мы только что сделали маленькое путешествие и опять пустились в новое, более далекое. Куда? В Спарту! В Микены! В Дельфы! Там тысячи мест, при одном названии которых сердце вспыхивает желанием путешествовать. Там приходится пробираться верхом, взбираться по горным тропинкам, продираться сквозь кустарники и ездить не иначе, как целым караваном. Сам едешь верхом рядом с проводником, затем идет вьючная лошадь с чемоданом, палаткой и провизией и, наконец, для прикрытия, двое солдат.
Там уж нечего надеяться отдохнуть после утомительного дневного перехода в гостинице; кровом путнику должна служить его собственная палатка; проводник готовит к ужину пилав; тысячи комаров жужжат вокруг палатки; какой уж тут сон! А наутро предстоит переезжать вброд широко разлившиеся речки; тогда крепче держись в седле - как раз снесет!
Какая же награда за все эти мытарства? Огромная, драгоценнейшая! Природа предстает здесь перед человеком во всем своем величии; с каждым местом связаны бессмертные исторические воспоминания - глазам и мыслям полное раздолье! Поэт может воспеть эти чудные картины природы, художник - перенести их на полотно, но самого обаяния действительности, которое навеки запечатлевается в душе всякого, видевшего их воочию, не в силах передать ни тот, ни другой.
Одинокий пастух, обитатель диких гор, расскажет путешественнику что-нибудь из своей жизни, и его простой, бесхитростный рассказ представит, пожалуй, в нескольких живых штрихах страну эллинов куда живее и лучше любого путеводителя.
Так пусть же он рассказывает! Пусть расскажет нам о прекрасном обычае побратимства.
- Мы жили в глиняной мазанке; вместо дверных косяков были рубчатые мраморные колонны, найденные отцом. Покатая крыша спускалась чуть не до земли; я помню ее уже некрасивою, почерневшею, но когда жилье крыли, для нее принесли с гор цветущие олеандры и свежие лавровые деревья. Мазанка была стиснута голыми серыми отвесными, как стена, скалами. На вершинах скал зачастую покоились, словно какие-то живые белые фигуры, облака. Никогда не слыхал я здесь ни пения птиц, ни музыкальных звуков волынки, не видал веселых плясок молодежи; зато самое место было освящено преданиями старины; имя его само говорит за себя: Дельфы! Темные, угрюмые горы покрыты снегами; самая высокая гора, вершина которой дольше всех блестит под лучами заходящего солнца, зовется Парнасом. Источник, журчавший как раз позади нашей хижины, тоже слыл в старину священным; теперь его мутят своими ногами ослы, но быстрая струя мчится без отдыха и опять становится прозрачной. Как знакомо мне тут каждое местечко, как сжился я с этим глубоким священным уединением! Посреди мазанки разводили огонь, и когда от костра оставалась только горячая зола, в ней пекли хлебы. Если мазанку нашу заносило снегом, мать моя становилась веселее, брала меня за голову обеими руками, целовала в лоб и пела те песни, которых в другое время петь не смела: их не любили наши властители турки. Она пела: "На вершине Олимпа, в сосновом лесу, старый плакал олень, плакал горько, рыдал неутешно, и зеленые, синие, красные слезы лилися на землю ручьями, а мимо тут лань проходила. "Что плачешь, олень, что роняешь зеленые, синие, красные слезы?" - "В наш город нагрянули турки толпой, а с ними собак кровожадных стаи!" - "Я их погоню по лесам, по горам, прямо в синего моря бездонную глубь!" - Так лань говорила, но вечер настал - ах, лань уж убита и загнан олень!"
Тут на глазах матери навертывались слезы и повисали на длинных ресницах, но она смахивала их и переворачивала пекшиеся в золе черные хлебы на другую сторону. Тогда я сжимал кулаки и говорил:
"Мы убьем этих турок!" Но мать повторяла слова песни:
"Я их погоню по лесам, по горам, прямо в синего моря бездонную глубь!" - Так лань говорила, но вечер настал - ах, лань уж убита и загнан олень!"
Много ночей и дней проводили мы одни-одинешеньки с матерью; но вот приходил отец. Я знал, что он принесет мне раковин из залива Лепанто или, может быть, острый блестящий нож. Но раз он принес нам ребенка, маленькую нагую девочку, которую нес завернутую в козью шкуру под своим овчинным тулупом. Он положил ее матери на колени, и когда ее развернули, оказалось, что на ней нет ничего, кроме трех серебряных монет, вплетенных в ее черные волосы. Отец рассказал нам, что турки убили родителей девочки, рассказал и еще много другого, так что я целую ночь бредил во сне. Мой отец и сам был ранен; мать перевязала ему плечо; рана была глубока, толстая овчина вся пропиталась кровью. Девочка должна была стать моею сестрою. Она была премиленькая, с нежною, прозрачною кожей, и даже глаза моей матери не были добрее и нежнее глаз Анастасии - так звали девочку. Она должна была стать моею сестрой, потому что отец ее был побратимом моего; они побратались еще в юности, согласно древнему, сохраняющемуся у нас обычаю. Мне много раз рассказывали об этом прекрасном обычае; покровительницей такого братского союза избирается всегда самая прекрасная и добродетельная девушка в округе.