Страница 88 из 141
Упрек, который может быть брошен фашизму, состоит совершенно в другом — в том, что ритуальный момент не был достаточно проработан, а главное — сочетался с пропагандой насилия вопреки всякому праву. Беспрерывное насилие осталось в конце концов если не единственной, то главнейшей основой национального суверенитета. Таким образом, насилие переставало носить учредительный характер и лишалось ритуальной государствоустроительной подоплеки. Вместо иерархии этнических статусов пропагандировался геноцид, «чужой» не адаптировался, не ассимилировался, не встраивался в иерархию, а изгонялся и уничтожался.
Проблема же современного общества состоит в том, что ему крайне трудно признать несостоятельность уравнительных правовых установлений — вопреки тому, что реальная жизнь постоянно опровергает формальное гражданское равенство. Равенство как универсальное подданство, безусловно, может и должно присутствовать в государстве. Между тем, уравнительное подавление этничности ведет, с одной стороны, к подавлению этнокультурной идентичности (что дает «на выходе» пресечение традиции и локальную идентификацию крайне низкого, варварского уровня), а с другой — лишает общество легальной иерархи, которая восстанавливается нелегально и неконтролируемо.
Национальные меньшинства в судьбе государства
В прежние времена многонародность государств была тяжким бременем власти. Немецкий философ и поэт Готтфрид Гердер писал: «…ничто так очевидно не противоречит цели правительств, как неестественное увеличение государств, беспорядочное смешение под одним скипетром людей-родов и наций. Скипетр человека слишком слаб и мал, чтобы суметь таким образом объединить противоречащие друг другу части; итак, они склеиваются в хрупкую машину, которую называют “государственная машина”, без внутренней жизни и без симпатии частей по отношению друг к другу».
Проблему национальной иерархии затрагивает в своих работах Бенедикт Андерсон. Оценивая усилия национальной унификации, он показывает, насколько неэффективно «натягивать узкую и короткую кожу нации на огромное тело старой империи». Если Лондон добился относительно заметных успехов в англизации Ирландии, то германизация немецкой части Польши, навязывание французского языка итало-говорящей Корсике дало лишь незначительные результаты. Русификация периферии Российской Империей после 1880-х годов и отуречивание арабского мира Османской империей были практически безуспешны.
Андерсон приводит примеры не только из европейской истории. Японская имперская политика в Корее и на Тайване в действительности была лишена национальной иерархии — периферия должна была подражать имперскому ядру и говорить по-японски. В результате периферия устояла, а империя рассыпалась.
Обращаясь к более давней истории, Андрсон вспоминает, что в Китае имперская династия маньчжуров, правившая с 1644 г. до начала ХХ века, не пыталась проводить политику маньчжуризации, «поскольку престиж правителей был основан на различии, а не на подобии». Вместе с тем, разделение еще не создавало иерархии, и этот недостаток сказался — крушение династии в 1911 году было неизбежным, поскольку западным завоевателям невозможно было противопоставить ни современной армии во главе с аристократией, ни национальной враждебности, организующей повсеместное партизанское сопротивление.
В современном Китае национальная иерархия стабильна, конечно же, за счет подавляющего численного преобладания ханьцев. Но есть и другой признак — ханьцы подчеркнуто отделены от своего прошлого в повседневной жизни. Если меньшинства появляются на телеэкранах в ярких традиционных одеждах, то ханьцы повсеместно облачены в строгие европейские костюмы, как бы демонстрируя, что именно они контролируют современность. С древностью государствообразующую нацию связывает не внешняя этнографическая пестрота (в русских условиях — не балалайка и гармошка), а дух нации в строгом прагматичном облачении занятых делом людей. Меньшинства же, своим многообразием и повсеместной демонстрацией привязанности к древности, легитимируют пространство империи.
Противодействовать расползанию государства во все времена могли только достаточно жесткие меры — суверенитет в многонародном государстве должен был заявляться и подтверждаться куда чаще, чем в условиях, когда одной из народностей принадлежал бесспорный численный перевес.
В 1879 году Генрих фон Трейчке, профессор истории Берлинского университета опубликовал статью «О нашем еврействе», где поднимал проблему еврейского меньшинства и его отношения к государствообразующей нации. Как может существовать чужая национальная сущность в единстве с основной нацией? — задавался вопросом Трейчке. И выдвигал требование к евреям стать до определенной степени немцами, не тревожа при этом свою веру и свои исторические воспоминания. Таким образом, речь идет о гражданской солидарности, которая не соединяет традиционную германскую культуру с еврейской, но может предполагать, что еврей становится в некотором смысле германской личностью.
Особое беспокойство Трейчке высказывал, сравнивая молодую немецкую нацию с английской и французской, в которых, как он полагал, инородческая примесь не задевает прочно укорененных национально-культурных традиций. Германия же подвержена влиянию в силу недостаточной оформленности национального стиля и национального инстинкта и пока еще проходит стадию становления и возрождения немецкого государства. Меньшинства, игнорирующие этот процесс и не желающие быть немцами, рискуют противопоставить себя основной нации. И Трейчке призывал евреев к терпимости по отношению к немецкому народу и прекращению непочтительности ко всему немецкому, исходящей от некоторых торговых и литературных кругов.
Почти дословно повторяет Трейчке русский мыслитель М.Н.Катков: «Государство не может требовать, чтобы все его подданные исповедовали одну веру, оно также не может требовать, чтобы все его подданные были философами одной школы и имели одинаковые мнения о достоинствах культуры. Быть честными русскими гражданами и не иметь иного патриотизма, кроме русского, — вот весь ваш долг перед русской национальностью».
Как известно, взаимная нетерпимость и безответственность национальных лидеров немцев и евреев довела до жесточайших репрессий и бесконечной цепи взаимных оскорблений и укоренившихся на многие десятилетия конфликтных интерпретаций совместной истории. Если бы еврейская диаспора угадала становление немецкой государственности и всплеск немецкой национальной пассионарности, конфликт с государствообразующей нацией мог быть нивелирован на дальних подступах к опасной черте. Но аналогичное требование может быть отнесено и к немцам, которые не дали евреям возможности быть в полной мере немцами, не выстроили национальной иерархии и не оставили социальной ниши этническим меньшинствам.
Значимость национальных меньшинств в европейском политическом театре позабывается по причине существования барьеров, возведенных принципами либеральной политкорректности. Между тем, весь ХХ век насыщен событиями, которые вовлекали меньшинства в конфликты как наиболее значимый и активный компонент самых масштабных межгосударственных и внутригосударственных столкновений. Достаточно привести пример революции в России (вместе с предшествующим периодом революционной борьбы во главе с инородцами-разночинцами) и краха СССР (подготовленного партийными этнономенклатурами).
При том что в Российской Империи крупнейшей составляющей населения были русские — по переписи 1897 г. в России насчитывалось около 84 млн русских (56 млн великороссов, 22 млн малороссов, 5,9 млн белорусов) — весьма существенную роль могли сыграть и сыграли этнические меньшинства — 8 млн поляков, 5 млн евреев, 3,7 млн татар, 2 млн финнов, 1,8 млн немцев, 1,7 млн литовцев, 1,4 млн латышей, 1,4 млн грузин, 1,2 млн армян, 1,1 млн молдаван, 1 млн эстонцев. Именно из этих этнических общностей рекрутировались революционные армии, свалившие Империю и оторвавшие от нее несколько земель, обособившихся в качестве самостийных государств. Прибавим сюда роковую роль чехословацкого корпуса, нанесшего тяжелейший удар в спину сил реставрации и контрреволюции.