Страница 66 из 141
Группы русских антропологических типов (данные по популяциям и средние данные по каждому типу):
1 — ильменско-белозерский,
2 — валдайский,
3 — верхнеокский,
4 — нижнеокско-дон-сурский,
5 — западный верхневолжский,
6 — центральный,
7 — клязьминский,
8 — вятско-камский,
9 — восточный верхневолжский.
[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]
Анализ значений двух первых главных компонент дает некоторое выделение из общей массы великороссов для восточных, центральных, ильменско-безозерских и особенно клязьминских великороссов. Отдельная группа достаточно ярко может быть выделена только последними. Валдайские, верхне-окские, нижнекамско-дон-сурские, западно-волжские и вятско-камские великороссы по своим антропологическим характеристикам различимы с низким уровнем достоверности.
Граница между различными (но весьма сходными) антропологическими типами великороссов протянута с востока на запад. Если клязьминский, окско-дон-сурский, вятско-камский и восточно-средневолжский типы имеют замкнутые (пусть и расплывчатые) границы, то остальные типы имеют границы, открытые на запад или на восток. Поскольку такая же картина наблюдается и у западных наших соседей, можно предположить, что там дифференциация, малозаметная у русских, резко усиливается. Например, известно, что границы великорусских типов верхнеокский и валдайский сходятся на границе РФ и Белоруссии к границе между северными и южными белорусами.
Итак, ильмено-белозерский тип великорусов переходит в восточно-балтийский тип; валдайский-великорусский — в вадайско-белорусский, практически идентичный ему, и полесский, распространяясь и на Калининград; верхнеокский — в полесский украинцев и белоруссов, а также в центрально-украинский. Центрально-великорусский тип генетически связан с центрально-украинским и нижнеднепровским-украинским типом, захватывая, безусловно, и Крым. В целом Центральная Россия видится как ядро русских антропологических типов, имеющих родственные ответвления, дифференцированные и несколько модифицированные на периферии центрально-русского пространства.
Славяно-русская общность, прослеженная по статистическим данным антропологических исследований, исчерпывается, упираясь в Балтийское и Черное моря, границы Молдавии и Карпаты. Через Белоруссию (частично и Литву) мы имеем «пуповину», связывающую нас с восточноевропейскими антропологическими типами. Увидев антропологическую карту, мы можем утверждать, что имеются основания для выстраивания политического единства, территориально приближенного к бывшим границам СССР. Антропологические различия не позволяют надеяться на общность с западно-украинскими территориями, Молдавией, большей частью Литвы и прибрежными зонами Эстонии и Латвии. Все прочие территории разделены, как мы видим, вовсе не расовым антагонизмом или безотчетной отчужденностью от иных антропологических типов, а злой волей политиков.
Общие тенденции изменчивости облика великороссов могут быть прослежены, но указание «векторов» такой изменчивости и привязка их к историческим событиям — слишком большая вольность со стороны антропологов. Единственное можно сказать достаточно уверенно: вместе с украинцами и белорусами великороссы представляют общую тенденцию нарастания черт южного европеоида к югу (ослабление брахикефалии, уменьшение ширины лица, потемнение пигментации) и признаков беломоро-балтийского типа на севере. При этом к югу увеличивается число территориальных расовых кластеров и их приближение к понтийскому типу индо-средиземноморской расы. В западном же направлении великорусы (западнорусский тип) и белорусы представляют ответвление общей среднеевропейской расы («пояс шатенов»), а западные украинцы тяготеют к альпо-карпатской расе, повторяя тем самым и центрально-европейские закономерности.
Остается только удивиться очевидности результата, который был известен до всяких расчетов. Очевидны различия частот признаков у северных и южных европеоидов (с градиентом изменений с юго-запада на северо-восток), а также восточных и западных славян (с изменениями с запада на восток). Две характеристики создают набор из четырех основных территориальных групп. Более дробное деление выглядит избыточным.
Антропология населения Восточной Европы:
I — русские; II — белорусы; III — украинцы;
IV — неславянские народы европейской России;
V — народы Прибалтики;
VI — молдаване, гагаузы, болгары, албанцы, адыгейцы;
VII — народы Центральной Европы.
Типы:
1 — нижнеокско-дон-сурский, 2 — верхнеокский, 3 — валдайский, 4 — центральный, 5 — клязьминский,
6 — западный верхневолжский, 7 — восточный верхневолжский,
8 — ильменско-белозерский, 9 — вятско-камский,
10, 11 — полесские, белорусов и украинцев,
12 — центральноукраинский, 13 — нижнеднепровский,
14 — закарпатско-верхнеднестровский, 15 — карпатский,
16-прутский, 17-беломоробалтийский, 18 — камский,
19 — волжско-камский, 20 — западные и северные коми,
21 — мордва-эрзя, 22 — мордва-мокша,
23 — волжско-камско-степной, 24 — степной.
[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]
Особо следует выделить проблему метисации, которой антропологи уделяют внимание по большей части ради исторических изысков — выявления генетической связи одних народов с другими и, якобы, связанной со смешением территориальной картиной распределения расовых типов.
Попытка выделить в средневековом русском населении группы с разным углом выступания носа не дала заметных результатов. Зато удалось наблюдать убывание этой величины с запада на восток. В целом на западе и юге от русского ядра более распространены «носатые» типы, а на севере чаще встречаются более плосконосые типы, что хорошо видно из реконструкций облика наших предков. К сожалению, изменчивость выступания носа в западном направлении часто считается существенной настолько, что ее рассматривают как отражение монголоидной примеси, идущей с востока. Мысль о «примесности» антропологических черт дает слишком широкий простор для продления в пространстве неких «следов», которые на самом деле вполне могут быть не привнесенными, а благоприобретенными в исходном антропологическом материале.
Данное предположение подтверждается тем фактом, что южные кочевники и даже татаро-монгольское нашествие оставили лишь едва заметные следы в антропологическом облике восточных славян, а в последующий период наблюдалась «европеизация» восточно-славянского населения (в сочетании со снижением дисперсности признаков), что можно объяснять как продолжением возвратной миграции славян с запада, так и дрейфом генотипа к своему исконному состоянию.
Признаком монголоидности считается эпикантус. Он встречается у монголоидов в 70–95 % случаев. У современных русских эта особенность не встречается вовсе. По данным археологии с большой натяжкой можно говорить о монголоидности, выявленной по измерениям черепов степной зоны Восточной Европы. Эти признаки в той же мере можно считать местной особенностью, созданной без всякой метисации. Смешно также говорить о «монголоидности» лапоноидов Русского Севера, у которых эпикантус встречается в 1–2% случаев.
Роль метисации при колонизации Русского Севера, судя по южным тенденциям, также преувеличена. В изменении антропологического типа, вероятнее всего, большую роль сыграла малочисленность славянских колонистов, образующих замкнутые поселения, а также условия их проживания с учетом климата и вынужденной эндогамии. Смешение признаков материальной культуры свидетельствует вовсе не о мирном характере миграции, а о том, что заимствованные образцы культуры оказывались для колонистов более приемлемыми и необходимыми для выживания, чем традиционные.