Страница 26 из 141
Фукуяма пытается осторожно реабилитировать биологический подход: «Культура сама по себе — то есть способность передавать через поколения нормы поведения негенетическим способом — запечатлена в физиологическом устройстве мозга и представляет собой главный источник преимуществ человеческого вида в процессе эволюции. Однако культурное содержание налагается на естественную подструктуру, которая ограничивает и направляет культурную креативность для многих популяций индивидов. Не биологический детерминизм предлагает внимательным исследователям новая биология, а скорее более сбалансированный взгляд на взаимодействие природы и воспитания в формировании человеческого поведения».
Разграничение между детерминизмом и предрасположенностью, вводимое Фукуямой, является пустой уловкой. Биологический детерминизм в том и состоит, что развитию и реализации в поведении подлежат только те способности, которые заложены в организм наследственностью. Если даже выживание индивидуальных организмов нельзя считать детерминированным, поскольку оно зависит от среды существования, говорить о какой-то жесткой биологической причинности вообще не приходится. Биологическое всегда связано с реакцией на среду, способностью адаптироваться к изменениям. Для человека частью такой среды является социальный порядок, который всегда дает преимущество в развитии одних индивидуальных качеств и подавляет другие. Мораль имеет биологическую подоплеку. У животных, в отличие от человека, нет развитой социальной среды, и их поведение определяется только реализованными в определенных природных условиях инстинктами. У человека имеется огромное преимущество перед животными в обучении, но это свидетельствует лишь о других условиях проявления биологического детерминизма, более развитой способностью к адаптации, более широком наборе качеств, которые могут проявляться применительно к окружающей среде.
Современная эволюционная биология подтверждает вывод, известный еще древним грекам: человек является общественным существом, а его индивидуальные качества реализуются в основном через интересы сообществ. Чарльз Дарвин также указывал, что естественный отбор оказывает воздействие на расы и виды, а не исключительно на индивидов. Встречающийся среди животных «альтруизм» следует не выводить из потребностей выживания особи, а напротив, выживание особи связывать с фактами «альтруизма» — преследованием общих для популяции целей расширенного воспроизводства генотипа. Эгоизм, как показал в своем исследовании Ричард Докинс, свойственен скорее не организмам, а генам. Показательно, что родственники человека и животных проявляют заботу по отношению друг к другу в соответствии с долей общих генов. Только деградация социума может создавать препятствия человеческой кооперации и формировать выродков рода человеческого, лишенных альтруизма. Сегодня человечество впервые сталкивается с такой проблемой во всемирном масштабе, когда может наступить либеральный «конец истории».
Конечно, у животных и человека имеются и случаи распространенного сотрудничества и между особями, не связанными родством. Летучие мыши кормят неродственников, бабуины защищают чужих детенышей, человеческие сообщества часто объединяют всех детей и всех родителей — все дети опекаются всеми родителями. Но такие виды альтруизма все равно проистекают из расширенных форм семьи и также демонстрируются там, где имеются общие гены, переданные от родоначальника.
О расовом характере оценки «свой/чужой» говорит тот факт, что кора головного мозга, отвечающая за зрение, преимущественно используется для анализа и распознавания лиц. Узнавание «своего» предопределено биологическими факторами и не требует развернутых расовых теорий для общего употребления. «Своих» отбирают многие животные даже из собственного потомства — распознавая признаки, которые в будущем могут привлечь брачного партнера или выстоять в жестокой конкуренции с единоплеменниками.
Разумеется, социальный фактор может «путать», маскировать биологический закон.
Вид и раса: путь из глубины веков
Мечта найти своих предков в животном мире оказалась всего лишь игрой рационалистического разума, которому не под силу осмыслить возможность биологического творения — образования новых видов вне зависимости от предковых форм. Вместе с тем, современная наука вплотную подошла к признанию того факта, что у современного человека просто нет прародителей — в том смысле, который мы обычно придаем родству. У современного человека нет и не было прародителей в животном мире. Человекообразные австралопитеки оказываются обособленным стволом эволюционного древа. Из всего животного мира близкими к ним могут быть новые человекообразные формы, которые в свою очередь по ряду признаков близки к современному человеку и нет иных близких животных форм. Но считать ранние человекообразные формы прародителями поздних, нет достаточных оснований. Напротив, есть все основания считать, что каждая из «предковых» форм имеет независимую судьбу и возникла в условиях мощных мутаций из малых групп. Мутации — это то, что можно считать актом творения, а эволюция — жизнь созданной твари.
Вероятнее всего, образование нового вида, поэтапно приближающего появление современного человека, происходило путем образования сообществ мутантов, которых биологические законы отделяли от основной массы сородичей, распознававших в них заведомых «чужаков». Сообщества мутантов «проваривались» во внутренней жизни, либо вымирая, либо образуя новый жизнеспособный генотип, лишь слабо напоминающий генотип предковых форм (в «ценных» частях генотипа). Внешнее сходство ровным счетом ни о чем не говорило — «предки» и «потомки» становились жестокими врагами и биологическими антиподами. Вплоть до того, что «предки» просто истреблялись — две расы одного вида не могли жить в одних и тех же экологических нишах. Если же расы делились по нишам, то процесс углубления различий продолжался — вплоть до видовой несовместимости.
Согласно классическому определению, вид представляет собой совокупность популяций особей, способных к скрещиванию с образованием плодовитого потомства, населяющих определенный ареал, обладающих общими морфофизиологическими признаками и типом отношений со средой, отделенных от групп других особей практически полным отсутствием гибридных форм. При этом дать определение расы становится очень трудно. Принято считать, что видовые различия больше, чем расовые. Решающим же является признак плодовитости. Межвидовые метисы практически не дают потомства, а расы могут создавать пограничные зоны смешения. Расы, при наличии способности к продуктивному скрещиванию все-таки реализуют не полное безразличие к скрещиванию с иной расой, а избирают, пребывая в одном и том же ареале, свою расу. То есть, расы не смешиваются по иным причинам, чем виды.
Отнесение современного человека к обособленному виду в мире животных ровным счетом ничего не дает с практической точки зрения. Что человеческие племена и расы могли бы свободно смешиваться, ничего не прибавляет в понимании жизни людей. Ведь речь идет лишь о возможности дать плодовитое потомство. Но насколько плодовито это потомство в нескольких последующих поколениях, насколько оно конкурентоспособно в сравнении с чистыми расами? Уже само наличие рас говорит о том, что промежуточные формы менее жизнеспособны или менее плодовиты. Если даже представить, что смешение оказалось удачным и прошло в достаточном количестве, то это означает только скорую победу новой расы в борьбе с предками — вплоть до полного уничтожения прежних форм или их вытеснения с последующим углублением различий.
Потомство межрасового смешения оказывается плодовитым только потенциально. В реальности смешение затруднено или не происходит (социальный запрет или отдаленные биологические последствия), и плодовитость метисов ограничивается как законами борьбы за существование в человеческих сообществах, так и, вероятно, биологическими факторами — менее плодовитым и жизнеспособным потомством.
Человек как общественное существо не может быть освобожден от влияния социальных факторов на вероятность реализации той или иной телесной потенции. Есть биологические факторы, которые никакая социальность не в силах отменить, но есть и такие (а именно они могут оказаться при решении ряда вопросов чрезвычайно важными), которые именно социальными условиями угнетаются или стимулируются.