Страница 17 из 58
— Прощай, Полкан! — сказал я собаке. — Уезжаю, теперь не увидимся.
Собака, на мгновение прислушавшись к моему голосу, будто поняв сказанное, взвизгнула и, подпрыгнув, лизнула меня в губы.
Сдерживая рыдания, я выбежал за ворота и взобрался на телегу.
— Ну, все уселись? — спросил подводчик. — Эй, пошли, милыи-и! — щелкнул он по сытым лошадиным спинам.
Лошади побежали рысью.
Не успели мы отъехать от дома, как отец повалился на сено, которое было в телеге, и захрапел.
Я с тоской смотрел на отдалявшийся от меня родной дом с огромной грушей у крыльца. Мне казалось, что груша прощально кивает своей верхушкой.
Меня очень огорчало, что ни один из моих друзей не пришел проводить меня. А ведь вчера, когда мы расходились по домам, они все уверяли, что обязательно придут.
Мы выезжали уже из станицы, когда вдруг из-за угла хаты, стоявшей на окраине, выскочили несколько молодцеватых «всадников», лихо сидевших верхом на длинных хворостинах. Размахивая деревянными саблями, они с криками «ура» ринулись в атаку на нашу подводу.
Подскакав к телеге, «всадники» осадили своих «коней». Подводчик захохотал и, приостановив лошадей, перевел их на шаг.
— Эй, казаки-молодцы! — крикнул он им. — Что ж, стало быть, хочете дружка своего проводить с парадом, что ль?
— Дядя, — попросил я его, — можно мне к ним на минуту спрыгнуть?
— Сиди на месте! — прикрикнула Людмила. — Ехать надо, а то к поезду опоздаем.
— Что уж ты на него так, — укоризненно сказал ей подводчик. — Ну нехай же слезет на минутку. Непонимающий ты человек. К нему друзьяки сбеглись со всей станицы проводить, а ты даже не разрешаешь ему и попрощаться с ними. Слазь, Сашка! — сказал он мне. — Погутарь маленько с ребятишками.
Людмила зло посмотрела на него, но промолчала. Я соскочил с телеги. Ребята окружили меня. Кто-то из них даже великодушно предложил мне хворостину, чтобы я сел на нее верхом, но я отказался.
Некоторое время мы молча шли за подводой. Но потом молчание прервал Кодька.
— Сашурка, — сказал он мне, — ты как только приедешь на море, так зараз же напиши нам. Ладно?
— Ладно, — кивнул я. — Напишу. Обязательно напишу. Обо всем напишу… Только и вы, ребята, напишите мне… Будете писать?
— А как же! — пообещал Кодька. — И мы будем… Вот напишешь нам, мы, может, приедем к тебе…
— Как — приедете? — даже приостановился я от изумления.
— Очень просто, — ответил Кодька. — Нам учитель в школе объяснял, что наш Бузулук впадает в Хопер, а Хопер — в Дон, а Дон — в Азово море.
— Не в Азово, а в Азовское, — поправил я.
— Ну, это все едино, — сказал Кодька. — Нехай в Азовское. А Мариуполь же, ты мне сам говорил, стоит на Азове-море, — продолжал он. — Ну, лодка у нас есть. Наберем хлеба поболе, сала, пшена, картошки — и поплыли. Вот красота, а! Ден за пять и доплывем.
— Ну, Александр, — сказал подводчик, останавливая лошадей, — прощайся со своими друзьями. Надобно ехать побыстрее, а то ж в сам деле могете на поезд запоздать.
Я по очереди пожал каждому мальчугану руку. Кодька предложил мне:
— Давай, Сашурка, с тобой поцелуемся. Мы ж родня.
— Давай! — согласился я.
Мы поцеловались.
Я вскочил в телегу. Подводчик тронул лошадей. Они бодро побежали по дороге, поднимая клубы сизой пыли. Некоторое время ребята, верхом на хворостинах, следовали за нами, а потом отстали. Долго они стояли на дороге, смотрели нам вслед и размахивали фуражками. Я им в ответ тоже помахал своим картузом.
Потом наша подвода перевалила за пригорок, и мои друзья исчезли из виду.
В порту
Скоро мы приехали на станцию. За дорогу отец немного проспался, протрезвел. Расплатившись с подводчиком, обрюзгший и заспанный, он, оставив нас с Людмилой у багажа, пошел разузнать о билетах. Не появлялся он около часа, а придя, рассказал:
— Сейчас у кассы я встретил одного моряка-офицера. Знает, оказывается, нашего Никодима. Уверяет, что Никодим наш женился и взял богатую невесту… Отец ее, говорит, трактир содержит. Вот ведь какой, и не написал об этом…
— Ну, а как билеты? — оборвала его Людмила.
— Билеты я взял до Царицына, — сказал отец. — В Царицыне у меня есть дела. Остановимся там дня на два… Потом заедем в Ростов, может, найдем Никодима или жену его…
На это Людмила ничего не ответила. Я заметил, что она в последнее время стала какой-то странной, флегматичной, все о чем-то думает, словно бы решает какую-то важную задачу. Даже водки в рот не берет теперь…
К платформе с шумом и грохотом подкатил запыленный пассажирский поезд. Мы уселись в вагон третьего класса. Я первый раз в своей жизни ехал в поезде, поэтому все было для меня необычным.
Народу в вагоне было много. Кроме нас, в нашем купе находилось еще двое пассажиров: священник лет сорока пяти и толстый казак лет пятидесяти с большой, тронутой сединой бородой.
Я забрался на верхнюю полку.
Отец, устроившись у окна, достал из кармана бутылку водки, поставил ее на столик и попросил у Людмилы закуску. Людмила подала ему пирожки, яйца.
Как это часто бывает в поездах, отец быстро перезнакомился со своими попутчиками и пригласил их выпить с ним. Те не стали отказываться… Людмила, ссылаясь на головную боль, и на этот раз не пила.
В купе нашем делалось все шумней и веселей. Компания увеличивалась, из соседних купе пришли мужчины и женщины. Началась попойка — смех, шум, крики, песни. К потолку поднимались синие клубы табачного дыма. На больших остановках бегали в буфет за водкой.
Я не дождался окончания пиршества, заснул…
На рассвете меня разбудил отец. Был он взъерошен, бледен, чем-то взволнован.
— Саша, — сказал он дрожащим голосом, — Людмила-то сбежала от нас… Сбежала и ограбила. А у тебя-то деньги целы, а?..
Я нащупал под рубахой сверток.
— Целы, папа.
— Ну, слава богу! — перекрестился отец.
— Что она у тебя украла, папа? — поинтересовался я.
— Деньги, стерва, из кармана вытащила… Двести рублей… Спасибо не все забрала… Половину я в другой карман отложил. Ушла, — всхлипнул он как-то смешно и по-детски, рукавом, стал вытирать слезы. — Плохо ей было у нас, — сказал он и, сев за столик, налил из недопитой бутылки водки в стакан.
— Папа, не пей, — сказал я.
— Я, сынок, немножко, с горя. — И он снова всхлипнул.
Я понимал, что отец плачет не столько по деньгам, украденным у него Людмилой, сколько по ней самой. Он привык к ней, а может быть, и любил ее… Я же радовался. Наконец-то мы отделались от этой противной женщины. Хоть и дорого нам это обошлось, но на душе у меня стало так празднично, так легко и хорошо, словно огромная ноша, все время давившая меня, свалилась с плеч. Даже не жаль было украденных денег.
Проснулись вчерашние собутыльники — священник и толстый казак, оказавшийся торговцем из соседней, Ярыженской, станицы. До самого Царицына они пили.
В Царицыне отец кутил со своими, новыми знакомыми несколько дней. Он развлекался, заказывал музыку, плясал, а я сидел в уголке и наблюдал за тем, что творили пьяные люди.
Отвратительное это было зрелище. Но что я мог сделать? Куда я мог деться?..
Отец пропивал пока те деньги, которые были у него. К заветной сумочке, что хранилась у меня, он еще не прикасался.
Первым очухался от пьянки поп. Ему надоело пьянствовать. Пожалев меня, он взял у отца деньги, купил нам билеты до Ростова и усадил нас в поезд.
Но в Ростов мы приехали напрасно: ни дяди Никодима, ни жены его, ни родственников ее мы не нашли.
Отец стал меньше пить. Он купил билеты до Мариуполя, предварительно известив телеграммой дядю Иринарха о нашем приезде.
Приехали мы в Мариуполь к вечеру следующего дня. Нас встретили Маша и дядя Иринарх. Я не мог налюбоваться своей сестрой. Как она изменилась, повзрослела! И уже мало походила на ту деревенскую девчонку, какой была у нас, в станице. Вся она была какая-то лучезарная в новом розовом платье, отделанном кружевами.