Страница 62 из 142
Эндрю принес таз, опустился на колени и не спеша обмыл ее ноги.
— Тебе удалось заглянуть в офис? — спросил он, не поднимая головы.
Мадлен кивнула, не в силах вымолвить слова от усталости.
— Писем нет?
Бейтс позволил им пользоваться своим адресом.
— Есть, но не от Кэрол. От Дэвида.
Она расстегнула сумочку и протянула ему письмо. Эндрю показал Мадлен свои мокрые руки, и она взяла листок так, чтобы он мог прочесть текст. Письмо оказалось недлинным и не слишком содержательным. Дела шли не блестяще, но улучшение вот–вот должно было наступить. В Лондоне все было по–прежнему; в данный момент Дэвид ничем не мог им помочь: действовало строжайшее эмбарго на экспорт драгоценных камней и других заменителей валюты, которые, кстати, все равно невозможно было раздобыть. Все ресурсы драгоценностей Пейла были упрятаны в сейфы на Чансери–Лейн[25]. Мадлен предлагалось сохранять оптимизм в ожидании лучших времен. Дэвид передавал также пламенный привет Энди.
— И ничего о своем переезде, — заметила Мадлен.
— Кажется, ситуация под контролем. Возможно, это нам придется возвращаться.
— Королевское семейство улетело на Ямайку, — сообщила она усталым голосом. — Об этом говорили в новостях.
— Навсегда?
— С длительным государственным визитом.
— Это еще не значит, что в Лондоне все рухнуло.
— Не значит. Но он все равно не может писать откровенно. Все письма подвергаются цензуре.
— Странно, что до сих пор нет вестей от Кэрол, — проговорил Эндрю.
— Вдруг что–нибудь будет завтра…
— У Бейтса никаких новостей насчет работы для меня?
— Нет. Пока. — Она погладила его по голове. — Не волнуйся, милый. Завтра мы получим письмо от Кэрол.
Однако шли дни, а вестей от Кэрол все не было. Через две недели они оставили всякую надежду, ибо надежда отвлекала от суровой повседневности. Эндрю удалось получить работу на сносе домов, но уже через несколько дней он ее потерял. Мадлен все так же трудилась в больнице и время от времени приносила кое–какую провизию с больничной кухни. Тратить они старались как можно меньше, чтобы создать резерв наличности. На третью неделю Эндрю слег с лихорадкой. Мадлен вызвала врача и нашла для Эндрю чернокожую сиделку, чтобы не пропускать работу. Через четыре дня он снова был на ногах, однако на лечение ушли все накопленные деньги.
Эндрю еще некоторое время чувствовал сильную слабость, так что не могло быть и речи о тяжелом физическом труде. Оставалось целыми днями бродить по улицам, надеясь, что каким–то чудом подвернется работенка. Он припомнил, что в юности приезжал в Лондон и с такой же настойчивостью искал романтических приключений. Разум и тело изнывали от беспомощности и безнадежности и жаждали хоть какого–то применения.
Как–то раз Эндрю очутился на набережной, и ему показалось, что он видит своих сыновей. У парапета, глядя на волны, стояли двое белокожих пареньков примерно их возраста и телосложения. Эндрю рванулся было к ним, но вовремя замедлил шаг, поняв, что обознался. Однако могло ведь случиться, что они учились в Ибадане и знали Робина и Джерими. Он стал переходить улицу, чуть не угодив под колеса «роллс–ройса». Белый шофер посмотрел на него с осуждением; нигерийские бизнесмены, занятые беседой, так и не подняли голов.
Мальчики тоже были погружены в какой–то важный разговор. Вслушиваясь в долетающие до него слова, Эндрю делал вид, что заинтересованно разглядывает горизонт.
— Итуно очень славный, — говорил младший. — И никакой не хвастун. А ведь он — сын вождя.
— И Акки такой же, — подхватил старший. — Он пригласил меня к себе на следующие каникулы. У них огромный домище рядом с Ифе. — Мальчик смущенно хихикнул. — Я даже сморозил глупость: думал, что они йоруба, потому что там живет это племя, а они — собо…
— Трудно во всем этом разобраться. Он действительно пригласил тебя погостить?
— Да, на неделю. Я сразу написал об этом папе. У них бассейн в сто футов длиной!
Даже не сами их слова, долетавшие до слуха Эндрю, а скорее их тон заставил его вспомнить детство, школу, площадку для игры в «пятерки» и разговор мальчиков–евреев, который ему однажды довелось подслушать, — в нем сквозила точно такая же неуверенность и хвастливая претензия на допуск в общество, которое все равно отвергнет их, и мальчики это знали. Эндрю было тогда тринадцать лет, и он уже умел смотреть в корень, не обращая внимания на внешние обстоятельства, однако тогда ему не хватило сострадания, чтобы не почувствовать презрения к этим изгоям.
Эндрю вспомнил про свой помятый костюм и стоптанные башмаки. Мальчики все еще не замечали его. Он побрел прочь.
Мадлен получила новое письмо от Дэвида, столь же краткое, ободряющее и бессодержательное, как и первое. Эндрю не знал, ответила ли она ему; она ничего не говорила об этом. Дэвид, как и Кэрол, был очень далеко от них — и географически, и во всех прочих смыслах. Эндрю никогда прежде не представлял себе, что между двумя людьми может существовать близость, подобная той, что возникла между ним и Мадлен. В былые времена он отнесся бы к подобной перспективе с сомнением, даже брезгливостью, однако действительность была такова, что каждый день проходил у него в предвкушении момента, когда она вернется в их лачугу и они снова будут вместе. Иногда он начинал раздумывать о том, что произойдет, когда к ним присоединится Дэвид, поскольку казалось весьма маловероятным, чтобы Кэрол поступилась ради него благами, которые ей удалось приобрести. Однако эти мысли не вызывали у него беспокойства: он завоевал Мадлен и не сомневался, что сможет сохранить ее. Даже в тяжелейших обстоятельствах, когда каждый день приносил дополнительные подтверждения его неспособности хоть как–то изменить положение, грозившее полным физическим истощением, это заставляло Эндрю с надеждой взирать в будущее. Иначе он давно бы уже поддался черному отчаянию.
Дождь лил почти без перерыва; им негде было искать убежища от всепроникающей духоты. Район превратился в топкое болото, испускающее невыносимое зловоние, которое усугублялось невыносимой влажностью. Эндрю почти все время проводил в хижине, выскребая пол и стены и стараясь придать комнатушке хотя бы отдаленное сходство с цивилизованным жилищем. В редкие моменты, когда сквозь обложные тучи проглядывало солнце, он выбирался наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, и слонялся среди напоминавших пещеры прилавков, уходивших в дурно пахнущие недра трущоб по обеим сторонам превратившихся в реки улиц.
Как–то раз Эндрю забрел на рынок Идумагбо. Он уже давно приобрел привычку бродить босиком, с закатанными до колен штанинами; это спасало обувь и облегчало чистку одежды после прогулки. Местные негры, у которых он перенял эту практику, не обращали на него ни малейшего внимания; более того, Эндрю замечал, что и другие белые, живущие неподалеку, поступают так же. Он шатался по рынку, разглядывая водопады белых и голубых тканей, разноцветные бусы, присыпки и пудру на многочисленных прилавках, сам не сознавая, зачем ему это нужно. Остановившись у очередного прилавка с амулетами и уставившись на аккуратную пирамиду обезьяньих черепов, он вдруг почувствовал, как кто–то тронул его за плечо.
Человек, проявивший к нему интерес, оказался нигерийцем в белоснежном одеянии; на вид ему можно было дать лет двадцать пять, он был высок, широк в плечах, его лицо лоснилось от здоровья и уверенности.
— Простите, сэр, — начал он, — нельзя ли с вами побеседовать?
Незнакомец говорил по–английски почти без акцента, но очень певуче. Эндрю почувствовал себя польщенным: его назвали «сэром» и проявили безупречную вежливость.
— Конечно. Можете располагать мною.
— Я представляю нигерийское телевидение. Мы делаем регулярную программу. Рубрика называется «Ежедневно». Вы наверняка ее смотрели.
— Нет, — сознался Эндрю, — не смотрел.
— Сегодня мы пришли с камерами на рынок. Нам хотелось бы снять что–нибудь интересное, чтобы привлечь внимание телезрителей. Вот как тут… Европеец — англичанин? — перед прилавком с амулетами — в этом что–то есть, понимаете?
25
Улица в центре Лондона, на которой расположены судебные учреждения и адвокатские конторы.