Страница 17 из 36
Служанка Жозефина вышла из столовой. Но казалось, будто ее бдительная тень вот-вот появится в приотворенной двери.
Господин Гитрель не говорил и не ел.
– В этом омлете, – заметил протоиерей, – есть какой-то приятный, душистый привкус, но никак не разберешь, что это такое. Вы мне позволите узнать рецепт у вашей служанки?
Час спустя г-н Гитрель проводил гостя и побрел, сгорбив спину, в семинарию. В задумчивости пройдя до конца кривую и неровную улицу Шантр, он покрепче запахнул на груди стеганую сутану, чтобы не так пронимал ледяной ветер, гулявший над остроконечной крышей собора. Здесь было самое темное и самое холодное место в городе. Он ускорил шаги и, дойдя до Базарной улицы, остановился перед лавкой мясника Лафоли.
Она была загорожена решеткой, будто клетка для львов. В глубине, перед колодой, на которой рубят мясо, под бараньими тушами, подвешенными на крюках, дремал мясник. Он начал работу чуть свет, и усталость разморила его могучее тело. Он сидел, не сняв с пояса точильного бруска, скрестив голые руки, растопырив ноги под белым фартуком, перепачканным кровью, и время от времени клевал носом. Его красное лицо лоснилось на шее, над расстегнутым воротом розовой рубахи, вздулись. жилы. От него веяло спокойной силой. Г-н Бержере говорил, что он несколько напоминает гомеровских героев, ибо ведет подобный же образ жизни и, как они, проливает кровь своих жертв.
Мясник Лафоли дремал. Около него дремал его сын, такой же краснощекий. Приказчик уронил сонную голову на мраморный прилавок, уткнувшись носом в ладони, разметав волосы среди кусков мяса. За стеклянной загородкой, при входе в лавку, сидела выпрямившись, прикрыв отяжелевшие веки, тоже сморенная сном, г-жа Лафоли, жирная, грудастая, пропитавшаяся кровью убитых животных. От всего семейства исходила грубая и величественная сила, какая-то варварская царственность.
Аббат Гитрель некоторое время смотрел на них, переводя быстрый взгляд с одного на другого и с интересом снова останавливая его на гиганте-хозяине, на его багровых щеках, пересеченных длинными рыжими усами, на мелких лукавых морщинках у висков и вокруг закрытых глаз. Затем, досыта наглядевшись на его звериную физиономию, свирепую и хитрую, он крепче зажал подмышкой старый дождевой зонт, опять запахнул сутану на груди и пошел своей дорогой. Он повеселел и теперь думал:
«Восемь тысяч триста двадцать пять франков за прошлый год. Тысяча девятьсот шесть – за нынешний. Господин аббат Лантень, ректор духовной семинарии, задолжал десять тысяч двести тридцать один франк мяснику, а Лафоли – кредитор не очень покладистый. Господину аббату Лантеню не бывать епископом».
Он уже давно вел счет долгам семинарии и затруднениям г-на Лантеня. На днях служанка Жозефина сообщила ему, что мясник Лафоли стал огрызаться и поговаривал, что пошлет гербовый лист в семинарию и архиепископу. И семеня мелкими шажками, аббат Гитрель бормотал:
– Не бывать господину Лантеню епископом. Он честный человек, но плохой управитель. А епархией надо управлять. Боссюэ именно так и высказывается в надгробном слове принцу Конде.
И он не без удовольствия представил себе страшное лицо мясника Лафоли.
IX
А г-н Бержере перечел мысли Марка Аврелия.[48] Муж Фаустины[49] вызывал в нем симпатию. Однако он нашел в этой книжке такое неверное чувство природы, такое плохое знание физики, такое презрение к Харитам, что не мог в свое удовольствие насладиться ее благородством. Затем он принялся за повестушки Увилля[50] и Этрапеля,[51] за «Кимвал» Деперье,[52] «Утра» Шольера[53] и «Беседы после ужина» Гильома Буше.[54] Это чтение оказалось ему больше по вкусу. Он признал, что в его положении оно самое подходящее, а значит, оно назидательно и может дать его сердцу ясную умиротворенность и небесную сладость. И он воздал должное этим повествователям, которые, – от древнего Милета, где была рассказана история о лоханке, довольноязычной Бургундии, тихой Турени и тучной Нормандии, – учили людей радостному смеху и располагали озлобленные сердца к снисхождению и веселости.
«Эти повествователи, при чтении которых хмурятся брови строгих моралистов, сами превосходные моралисты и достойны похвалы и любви за то, что так приятно, простым, естественным и человечным образом разрешают неурядицы, которые люди, в припадке гордыни и ненависти, стараются пресечь убийством и кровопролитием. О милетские повествователи, о изящный Петроний! О мой Ноэль дю Файль, – воскликнул он, – о предшественники Жана Лафонтена![55] Хоть вас и принято называть озорниками, но были ли когда апостолы мудрее и лучше вас? О благодетели, вы научили нас подлинному знанию жизни, снисходительному презрению к людям!»
И г-н Бержере укрепился в мысли, что гордость есть первопричина наших несчастий, что мы – обезьяны в платьях и с серьезным видом применяем понятие чести и добродетели там, где это смешно; что папа Бонифаций VIII был мудр, не считая нужным делать событие из житейской мелочи; что г-жа Бержере и г-н Ру так же не заслуживают ни похвалы, ни порицания, как чета шимпанзе. Однако он мыслил здраво и не старался скрыть от себя то близкое родство, какое связывало его с этими Двумя человекообразными обезьянами. Но он считал себя мыслящим шимпанзе. И гордился этим. Ибо глупость находит себе лазейку и в душу мудреца.
Г-н Бержере погрешил против мудрости еще в одном пункте. Он не сумел согласовать свое поведение со своими принципами. Конечно, он не буйствовал. Но он не знал снисхождения. Он вел себя совсем не как ученик тех милетских, латинских, флорентийских, галльских рассказчиков, которых одобрял за их веселую философию, приноровленную к жалкому человечеству, Он не упрекал жену. Он не сказал ей ни слова, не бросил ни взгляда. За столом, сидя напротив, он ухитрялся ее но видеть. А когда случайно они сталкивались где-нибудь дома, у бедной женщины было такое ощущение, будто она невидимка.
Он не замечал ее, относился к ней как к чему-то постороннему или вовсе не существующему. Он исключил ее из своего внешнего и внутреннего мира, упразднил. Дома, в будничной суете семейной жизни, он не видел, не слышал, не воспринимал ее. Г-жа Бержере была женщиной сварливой и грубой. Но она была женщиной домашней и по-своему добродетельной. Она была человеческим существом. Она страдала, что не может разразиться бранью, угрожающими жестами, пронзительными криками. Она страдала, не чувствуя себя больше хозяйкой в собственном доме, душой кухни, матерью семейства, матроной. Страдала оттого, что она как бы вовсе не существует, что ее не считают за человека и даже за вещь. Она доходила до того, что за обедом завидовала стулу или тарелке, потому что их по крайней мере замечали. Если бы г-н Бержере вдруг замахнулся на нее столовым ножом, она издала бы радостный крик, хотя была не из храбрых. Но быть пустым местом, чем-то неощутимым, невидимым – для нее, при ее примитивной тяжеловесной натуре, было невыносимо. Однообразная и непрерывная пытка, которой подвергал ее муж, была такой жестокой, что г-жа Бержере кусала носовой платок, удерживая рыдания. И г-н Бержере, спокойный, чуждый любви и ненависти, запершись у себя в кабинете и приводя в порядок картотеку к своему «Virgilius nauticus»,[56] слышал, как жена шумно сморкалась в столовой. Этот «Virgilius» был ему заказан старинной книжной фирмой, которая блюла традиции.
Каждый вечер г-жу Бержере так и тянуло пойти за мужем в кабинет, ставший также его спальней и недоступным убежищем недоступной мысли, попросить прощения или изругать его на чем свет стоит, изрезать ему лицо кухонным ножом или вонзить этот нож себе в грудь, – все равно, лишь бы обратить на себя его внимание, снова сделаться для него живым существом; это стало для нее такой же насущной потребностью, как вода, хлеб, воздух и соль, но именно в этом ей было отказано.
48
Марк Аврелий – римский император, философ (121–180), последователь учения стоиков, автор книги размышлений «К себе самому», известной также под заглавием «Мысли».
49
Анния Фаустина Младшая (125–176), дочь римского императора Антонина, жена Марка Аврелия, которого она сопровождала в военных походах (отсюда полученное ею в войсках почетное прозвище «мать лагерей»).
50
Увилль, Антуан – французский новеллист и драматург XVII в.
51
Этрапелъ – под этим именем французский писатель Ноэль дю Файль (1520–1591), автор «Деревенских шутливых бесед», вывел себя в качестве рассказчика в двух книгах: «Шутки Этрапеля» (1548) и «Сказки и новые речи Этрапеля» (1585). Имя Этрапель взято из греческого и означает «ловкий», «остроумный».
52
Деперье, Бонавентура (ум. ок. 1544 г.) – выдающийся французский писатель-гуманист. В 1537 г. выпустил книгу сатирических диалогов «Кимвал мира», представляющую собою один из блестящих образцов гуманистического свободомыслия XVI в.
53
Шольер, Никола де – французский писатель, автор повествовательно-диалогических сборников «Девять утр» (1585) и «После обеда» (1587).
54
Гильом Буше (1513–1593), – французский книгопродавец и писатель, автор «Бесед после ужина».
55
Лафонтен, Жан де (1621–1695), – один из самых крупных французских писателей XVII в., прославившийся своими баснями, изданными под заглавием «Басни Эзопа, переложенные в стихи Лафонтеном» (1668–1694), и «Сказками» (1665–1685), представляющими собою стихотворные повести, которые нередко впадают в непристойность, но полны сатирического содержания и остроумны.
56
«Виргилий мореходец» (лат.)