Страница 26 из 30
Дальше плывёт любя!
Хемингуэй
Когда он погибает на войне,
Она уходит в горы на коне,
С собою взяв его ружье и сбрую.
Он так и думал и любил такую.
Когда он выживает на войне,
Они вдвоем – другой пейзаж в окне.
Весенний город, клиника в Лозанне —
Она умрет, не приходя в сознанье.
Когда в округе нет военных действий,
Тем более они не будут вместе.
Вино, веселье, рядом бой быков,
И счастье, обступившее с боков,
Куда страшней охоты, моря, фронта.
Восходит солнце из-за горизонта.
Заходит солнце. Остывает речь.
И нет любви, чтоб это уберечь.
«А я и не знала, как ты тяжёл – и как я легка…»
А я и не знала, как ты тяжёл – и как я легка,
А ты берёшь переносишь меня на облака,
Берёшь и катаешь, как крошку по простыне.
Я новую сделала дырочку на ремне,
Теперь меня можно проще – в один обхват
Поднять и два раза в твой завернуть халат,
С жизнью оставить один на один – пока
Мне не сказали, как она коротка.
«Что делаешь, любимая?..»
Что делаешь, любимая?
Люблю.
А вечером?
Люблю еще сильнее.
А ты, любимый?
Я – тебя гублю.
Так искренно, так нежно…
Как умею.
«Уходящий в комнату другую…»
Уходящий в комнату другую,
Не допивший моего тепла,
Дай, хотя бы вещи упакую,
Что на этот случай берегла.
Что тебе понадобиться может,
Если там пустынно и темно?
Голос мой? Горячечная кожа?
Жизнь? Гордыня? Что-нибудь одно?
«Представим, что ты один и что я одна…»
Представим, что ты один и что я одна,
И что это краска такая, а не седина,
И что эта дверь без причуд об одном ключе,
И что я в тебе уверена, как во враче.
И мы входим внутрь безо всякого багажа,
Захотим – пьем из горлышка или едим с ножа,
Захотим, выключаем свет, подключаем джаз,
Захотим, отключаем всех, кто тревожит нас,
И назавтра наденем то, что сейчас сорвём,
Падая замертво – зная, что не умрём.
Сергей Слепухин, Екатеринбург
«Радиоволны нахлынут незримо…»
Радиоволны нахлынут незримо.
Дайте, пожалуйста, голос любимой!
Крашеный локон, морщинку у глаз
Я дорисую без вас.
Вот выплывает бумажный кораблик,
Весла качаются – крибли и крабли, —
Духи, духи ли – никак не пойму,
Топит корму…
Как я несносен и как я герасим,
В трубку молчанием долгим опасен!
Крик над волною тревожный: «Алё!»
Бедное сердце моё!
«Губы заледени…»
Губы заледени,
Сердце мое обесслёзь,
Эльма гаси огни —
Наши пути врозь.
Наши шаги – вспять,
Наши глаза – ниц.
Дай мне тебя проморгать
Судорогой ресниц.
«малокровными губами…»
малокровными губами
ты шепнула между нами
все закончено дружок
пригуби на посошок
мэри мэри мы ж не звери
две последние недели
я одной тобой болел
ложным крупом черным сапом
ддт и раундапом
синь как синька бел как мел
я любил тебя паскуда
на губе твоей простуда
безразличье в злом зрачке
бессердечная гёрлица
что ж не перестанет биться
рыбка сердца на крючке
«на безымянной высоте…»
на безымянной высоте
где мы невольно оказались
нет мы друг друга не касались
но жарились и извивались
как угри на сковороде
слов отлетевшая листва
напрасно шлёпалась под ноги
но изнутри меня едва
не разорвали бандерлоги
желанье смять тебя в руках
упырно высосать упорно
всю робость девичью и страх
чтоб мне всю ночь была покорна
но я телился и мычал
то зажигался то молчал
то битый час тянул резину
патруль мигалкою сверкнул
электровоз во тьме икнул
и месяц осветил дрезину
но вот закончились слова
и отвинтилась голова
и неожиданно упала
мой поцелуй был смел и груб
я в темноту раскрытых губ
вонзил пылающее жало
когда утих призывный гул
ты выдохнув сказала то-то ж
и долго сок из нас тянул
луны трёхмесячный зародыш
Татьяна Аинова, Киев
Игры света
Когда я гашу свечу,
мне светят твои глаза.
И я мерцаю в ответ
родинками на теле.
Тогда уже всё равно —
ты рядом со мной или за
две тысячи толстых стен от моей постели.
Тяжёлый дневной фонарь
заброшен за край земли.
И спущены с облаков
невесомые сходни —
чтоб те, чьё зренье мудрей, наблюдать могли
в замочные скважины звёзд
чудеса Господни.
Когда сквозь померкший свет
свечи на смертном одре
проявится свет иной золотым сияньем,
он выжжет нашу любовь —
за привкус приставки «пре»,
за то, что она была
иногда деяньем.
Ретро
Любовь, от которой родятся стихи, а не дети,
пока не подсудна как вид половых преступлений.
Но рвёт, как в лесу паутину, все нитки в сюжете,
чтоб первой уйти, а потом оказаться последней.
Роскошно, печально живёт одиночество в теле —
не ровня душе, но с душой разлучить его нечем.
Счастливцев, его изгонявших вдвоём из постели,
всегда подменял одинокий огромный кузнечик.
И вот мы взрослеем, впадая в себя, как в немилость.
И сад свой растим, утешаясь плодами молчаний.
И страшно спросить: неужели и это приснилось —
то лунное эхо, когда ты звонил мне ночами?
Сквозь сны проползаю змеей, мимо жизни. Но словно
и мне обещала нелепая эта кривая —
очнуться в любимых руках беспредельной, как слово,
под масками несовершенства себя не скрывая…
А впрочем, я помню, что всякое ложе есть лажа.
А впрочем, я знаю: никто и ничто мне не светит.
За нас – чем стыдней, тем бессмертней – на белое ляжет
любовь, от которой родятся стихи, а не дети.
«Радуясь, что это безответно…»
Радуясь, что это безответно,
наблюдаю косо из-под чёлки
за интимной жизнью речки, ветра,
пса-бомжа и взяточницы-пчёлки.
Стульев белорёбрые скелеты
жмутся к посетителям кафешки…
Под любые мизансцены лета
у меня в душе найдутся флешки —
лета, раздобревшего по-бабьи
и почти что пройденного мимо.
А во мне от баб – ни килобайта:
молоко моей любви незримо.
Маскируясь голосом и тенью,
наскоро приклеенной к подошве,
я нечасто надеваю тело,