419

– Только снега нет, – засмеялась Лора. – А я думала, это пятая стихия. По крайней мере, у нас тут.

Он поразмыслил.

– Снег. Вода плюс воздух, минус солнце, чтобы получился холодный. – И затем, сияя, – они ведь отыскали свои сокровища: – Мы всё нашли.

Она хотела сказать: «Не мы, а ты». Но улыбнулась, ответила:

– Это точно.

22

Юнец в шелковой рубашке прихлебывает пряный чай и просматривает почту в интернет-кафе. Мы в Фестак-тауне, в Лагосе, на материке. Деревня в городе. Лабиринт улиц, и все переплетены, проезды выводят в переулки, переулки – в тупики. В Фестак-тауне вечно блуждаешь кругами.

В кафе – ряды мониторов. Сгорбленные плечи, сигареты. Дребезжит вентилятор на потолке. За окном – автомобильные гудки, взревывающие моторы, полетевшие глушители.

Юнец в шелковой рубашке нашел Лориного отца на сетевом форуме школьных учителей на пенсии и выслеживал в киберпространстве неделями. У юнца были и другие планы – глина, из которой он лепил сейчас будущие замыслы, предприниматель из Таллахасси, пастор из графства Уиклоу, – однако сосредоточился он на учителе-пенсионере, унылом, судя по всему, субъекте: оставляет комментарии на столярных сайтах и форумах, комментирует комментарии к своим комментариям, публикует фотографии внуков, советует, как выбрать шило и как лучше паять швы.

– Я какой-то трубочист, – говаривал Генри.

– Если я тебя поцелую, мне выпадет удача? – отвечала Хелен.

– Мне – выпадет, – говорил он. – Тебе – не уверен.

«Я какой-то трубочист».

Поначалу Генри посмеивался, но месяцы шли, и веселье поугасло.

– Чищу трубы. Поставляю кучерские кнуты. Делаю великолепные корсеты из китового уса. Доставляю молоко к вашим дверям. Я врач, хожу по домам.

Он был учителем труда (ныне на пенсии), то есть большую часть жизни развивал навыки, на которые больше не было спроса.

– Сейчас вообще труд-то преподают? – спрашивал он жену. – В обычных школах, неспециализированных? – Мастерство, которое он оттачивал и пытался передать другим, ныне считалось «ремеслом», а не первоосновным знанием.

– Кончай ныть, – говорила Хелен. Генри все принимал слишком близко к сердцу. – Труд – умирающее искусство? Ты на домоводство посмотри. Было время, когда образованная домохозяйка собой гордилась. А теперь что? Хлеб, торты, шитье – это же просто хобби.

– Вот, значит, до чего мы докатились? Хобби?

– Моя бабушка сама сучила пряжу и плела кружева. Я даже не знаю, как подступиться. И что-то я не замечала, милый, чтоб ты строил водяные колеса и ветряки.

Но в этом-то все и дело. Генри Кёртис умел с завязанными глазами разобрать карбюратор, собрать, смазать и мигом отрегулировать на режим холостого хода. Но карбюраторов больше не выпускали; они никому не нужны. У его жены прекрасный почерк, но и почерк больше никому не нужен. Паяльники и благотворительные распродажи продуктовых наборов. Карбюраторы и корочки пирогов.

– Мы таем, – говорил он.

– Глупости, – отвечала она.

– Мы исчезаем. День за днем растворяемся и сами не замечаем. Утром бреюсь и удивляюсь, что мое отражение еще не прозрачное.

За ним водилась привычка угрюмствовать – Лора пошла в него. Но на пенсии меланхолия обострилась. И как-то вечером, когда Исчезающий Человек рылся на кухне в поисках предметов, которые двадцать лет не сдвигались с места, не успел он закричать: «Хелен, а где…» – его жена отложила журнал и окликнула его сама.

– Генри, – сказала она. – Давай сбежим. В теплые края.

Появился план, и это взбодрило Генри. Он вышел в Сеть, ввел пару поисковых запросов и чуть не утонул в обилии возможностей. Решил обратиться к друзьям в «Фейсбуке». Те, в свою очередь, посоветовали «опросить сообщество», и он написал сообщение на форуме учителей-пенсионеров.

...

МЫ С ЖЕНОЙ ПОДУМЫВАЕМ НАДОЛГО УЕХАТЬ В ОТПУСК.

МОЖЕТ, В КРУИЗ. ЕСТЬ ИДЕИ?

«На Аляске замечательно». «Норвежские фьорды. И думать нечего!!! Могу ссылку прислать».

Я ДУМАЛ, ГДЕ ПОТЕПЛЕЕ.

«Может, в Африку?»

НИКОГДА НЕ БЫВАЛ. А НЕПЛОХО БЫ. ТОЛЬКО ПИРАТОВ БОЮСЬ, ХАХА.

«Детям понравится в Африке».

ВНУКАМ РАЗВЕ ЧТО.

«У тебя внуки? Счастливый! Большие уже, на сафари их можно взять?»

ВСЕГО ЧЕТЫРЕ С ПОЛОВИНОЙ. БЛИЗНЕЦЫ. ХЕЛЕН (ЖЕНА МОЯ) ХОЧЕТ ОТВЕЗТИ ИХ В «ДИСНЕЙУОРЛД», ЧТОБ ПОРАДОВАЛИСЬ, ПОКА НЕ ВЫРОСЛИ. НО, КАЖЕТСЯ, ЭТО Я СЛИШКОМ ВЗРОСЛЫЙ ХАХА.

Юнец в шелковой рубашке обтер шею сложенным носовым платком. Лагос о себе забыть не дает, вот в чем беда. Чай и дребезжащий вентилятор слегка освежают, и все равно не спастись от вязкой уличной жары.

Блеклоглазый увалень через два терминала от него обратился к собранию:

– Как пишется «наследство»? Спеллчекер не знает.

– Ты так написал, что даже спеллчекер не узнаёт? Стыдобища!

По комнате прокатился хохоток, кто-то крикнул:

– Да он тут знак доллара две недели искал!

И опять смех. Уинстон вздохнул. Глотнул чаю. Лимонный, с имбирем. Радио в кафе напевало:

Ойибо [6] , тебя спрошу,

Кто нонче мугу?

И кто х-хаспадин?

Гром и грохот машин снаружи. Пахнет суйя [7] и теплым пивом. Интернет-кафе в Фестак-тауне – что разносчиков и ларьков суйя. Юнцу из дому ехать долго, каждый день часами катался на маршрутке-данфо, а когда пробки скручивали улицы безнадежно тугим узлом – цеплялся за мототаксиста окада. Долгая поездка, изо дня в день. Необходимая тем не менее, потому что на улицах Фестак-тауна за каждой дверью лавочка со спутниковым Интернетом, а если там все занято, есть менее надежный НАЙТЕЛ.

НАЙТЕЛ – государственная компания, и кафе, к нему подключенные, обязаны вешать по стенам объявления «Вайо [8] , уходи!». Или еще точнее: «Запрещается сбор электронных адресов!», «Массовые рассылки запрещены». Но это простая формальность, Уинстон ни разу не видал, чтоб владельцы бродили по рядам и заглядывали спамерам через плечо, надеясь защитить от мошенничества какую-нибудь бабульку ойибо на другом конце света. Сунул владельцу пару найр – и броди по Интернету, сколько душе угодно.

Сегодня Уинстон сидел перед монитором в интернет-кафе «Киберохота». Интернет здесь подороже, зато к нему прилагается море минералки и чая (не за так, разумеется; в Лагосе ничего не бывает за так), окна на улицу, а на потолке вентиляторы, и все это создает хотя бы иллюзию ветерка. Уинстон достаточно попотел в шлакобетонных киберпечках, только бы пару кобо сэкономить, и умел ценить приток воздуха, пусть и удушливого, которым задувало снаружи от машин.

Свой независимый бизнес Уинстон начал с простой покупки программы для сбора электронных адресов. Прогонял случайные фамилии через поисковик, нажимал «Выделить все», скопированный текст сваливал в эту программулину, а та потом выцепляла адреса. Вырезать, вставить адреса в поле «скрытая копия» письма в любой веб-почте, добавить стандартный «форматный» текст – «Уважаемый сэр/Уважаемая мадам, я сын изгнанника, нигерийского дипломата…» – добавить еще один адрес, куда отвечать, – и готово дело. Наука, а не искусство. Уинстон это понимал. Чем больше писем разошлешь, тем больше шансов получить ответ. Работает грубая математика.

Трудолюбивый парнишка за один день рассылал сотни, а то и тысячи писем. Шлешь, пока твой почтовый адрес неотвратимо не закроют с пояснением: «ВНИМАНИЕ! Превышен лимит исходящих сообщений». Потом несколько дней ждешь, когда просочится ручеек ответов на тот адрес, который ты указал в письме. (Нельзя, чтоб они просто жали «Ответить», – первый-то адрес грохнется.) Те, кто отвечал, пусть хотя бы «вы ошиблись адресом», получали личное сообщение. Но все равно – тяжкая это рыбалка; клевать клевало, а улов редок.

Уинстон быстро сообразил, что массовые рассылки обеспечивают количество, но проигрывают в качестве. Очень обескураживает – десятками тысяч рассылаешь мольбы, а в ответ тишина или письма почтовых роботов. Как будто весь мир на тебя плевать хотел. То ли люди научились лучше соображать, то ли спам-фильтры – лучше работать. Поскольку глупость человеческая безбрежна, Уинстон подозревал, что проблема скорее в фильтрах, чем в скачкообразном росте критического мышления. Спам-фильтры – они как траулеры: волочат сети по морскому дну, топят лодки, путают лесы одиноким рыбакам, которые всего-то-навсего хотят худо-бедно прокормиться.