Страница 6 из 203
С улицы донеслись призывные гудки автомобиля.
— О… уже кличет, — заторопился Павел и, быстро натянув щеголеватый, отороченный мехом полушубок, посадив на чубатую голову красноверхую кубанку, подхватил толстый, служивший вместо чемодана портфель, вышел…
— И всегда он так, — вздыхая, жаловалась Александра Михайловна, когда вся волгинская семья сидела за завтраком. — Не успеешь слова ему молвить, а он уже скрылся, как молодой месяц.
— А правда — что ему у нас делать? Не до гостеванья ему, — недовольно заметил Прохор Матвеевич.
Алексей с грустным сожалением взглянул на отца.
— Не тужи, отец. Я вот тебе одну притчу скажу, только вникни. Однажды я ехал по линии мосты осматривать. Вижу — на одном разъезде эшелон с зерном стоит. Спросил я у проводника, откуда хлеб. И что ты думаешь? — Проводник назвал станцию, на которой грузится зерно Павлушиного совхоза. И так мне стало приятно: как будто я у Павла в гостях побывал.
— К чему это ты? — недоуменно спросил Прохор Матвеевич.
— А к тому, что хотя мы и в разных местах живем и работаем, а все время как в гостях друг у друга.
— Про это я давно знаю. Загадка немудреная, — все еще сердясь, сказал старик.
— А моих самолетов, Алеша, нигде не видел? — смеясь, спросил Виктор.
— Откуда я знаю: твои они или не твои. На них клейма нету. Но как самолет увижу — тебя вспоминаю, — сказал Алексей.
Все засмеялись и громче всех Таня, которая чувствовала себя очень счастливой в это утро.
После завтрака Алексей увел Кето в другую комнату, спросил:
— Сейчас сказать отцу об отъезде или после?
Кето умоляюще взглянула на мужа.
— Алеша, это окончательно расстроит стариков. Неужели так необходимо ехать завтра?
Алексей молча достал из кармана листок, подал жене.
Кето быстро пробежала его изумленным и встревоженным взглядом.
Это была телеграмма из наркомата, которую Алексей получил еще вчера.
— Что это значит? Тебя вызывают в Москву для нового назначения? — спросила Кето.
— Как видишь. Кажется, мне хотят поручить строительство новой линии.
Кето опустила голову, задумалась, но тотчас же подняла на Алексея лучистый взгляд.
— Я поеду с тобой. Можно?
— Но ведь тебе лучше не ездить теперь… в твоем положении, — бережно гладя черные, аккуратно зачесанные волосы жены, сказал Алексей. — Четвертый месяц… Подумай, Катя. Право, тебе лучше побыть у стариков. А потом, как только я устроюсь, ты приедешь…
— Ты прав. Я должна еще вернуться в Сухуми. Надо же хлопотать о переводе. Но мне так хочется поехать с тобой. Ведь я не была в Москве пять лет.
Кето ласково и просительно заглядывала в глаза мужа.
— Ну, хорошо… Если ты так хочешь, поедем, — согласился Алексей.
— Ты скажешь старикам об отъезде вечером, — посоветовала Кето. — А сегодня мы сделаем для них что-нибудь приятное. Повезем в театр или купим подарок. Ты же знаешь: грузины очень любят дарить.
Алексей улыбнулся скупо, как всегда.
…Вернувшись из театра и готовясь ко сну, Александра Михайловна жаловалась Прохору Матвеевичу:
— Вот, Проша, как будто и есть у нас дети и в то же время нет.
— Ты что еще выдумала? — сердито уставился на нее старик. — Как это — нет? А где же они, по-твоему?
Он поправил стоявший на столике электрический ночник под зеленым матерчатым колпачком, разделся и, кряхтя, лег в широкую старозаветную кровать.
— Да так и нет, — вздохнула Александра Михайловна. — Не наши они…
— А чьи же? — спросил Прохор Матвеевич.
Александра Михайловна молчала. Она стояла у зеркала, держа в зубах шпильки, по старой, девичьей привычке заплетала перед сном в косу еще густые волосы.
— Вот и Витя скоро уедет, — послышался ее голос.
— И Витька уедет, а ты как думала? — сурово проговорил, словно пригрозил, старик. — Попробуй удержать их! Что они тебе — трехлетние, что ли? Не кори сыновей, мать…
— Я не корю, — тихо ответила Александра Михайловна.
— Ну, то-то. Мне тоже обидно, а что поделаешь? Не могут они с нами вечно жить.
— А я так думаю, — с необычной страстностью заговорила Александра Михайловна, — свою единственную Танюшку я никому не отдам, никуда не отпущу, отец, слышишь? Не отдам!
— Привяжешь ты ее к себе, что ли? — насмешливо хмыкнул Прохор Матвеевич, — Чудачка! Если бы Алешка не был инженером, Пашка — директором, а Витька — летчиком, разве ты гордилась бы так своими сыновьями? А, мать?
Александра Михайловна, озадаченно помолчав, вздохнула:
— Я горжусь своими детьми, Проша…
— А-а… То-то… — подхватил Прохор Матвеевич. — И пускай они ездят на здоровье, куда полагается, по всему государству. Я хочу… — каким-то особенным, дерзким голосом вскрикнул старик и даже привстал на громко скрипнувшей кровати, — хочу, чтобы они были первейшие во всем Советском Союзе люди! Это уж я со своей мебелью буду ковыряться до гробовой доски и сам себе гроб под орех разделаю, а уж сыновьям желаю жить попросторнее. Пускай забираются повыше!
— Тише! Как раскричался… — сказала Александра Михайловна и тихо чему-то засмеялась.
Она тщательно вытерла влажным полотенцем лицо, как делала это всегда перед сном. Мягкий зеленоватый полусвет заливал спальню. Мирно тикал будильник. Горьковатый запах васильков и чебреца струился от сухого букета, привезенного Таней еще летом из станицы. Цветы давно высохли и запылились, а тонкий аромат все еще жил, напоминая о знойном донском лете.
Александра Михайловна легла, и привычное спокойствие, ставшее таким знакомым за долгие годы супружества, разлилось по ее телу.
— Не печалься, мать, — сказал Прохор Матвеевич, и жестковатая рука его коснулась туго уложенной косы на голове Александры Михайловны. — Дети у нас хорошие.
Они долго шептались, делясь впечатлениями о сыновьях, о подмеченных у них новых и старых, сохранившихся с детства особенностях их характеров. Имена Павла, Алексея, Виктора много раз произносились в тот поздний час в тишине родительской спальни.
А на другой день Алексей и Кето уехали, и в квартире Волгиных стало как будто пасмурнее, словно солнечный луч, заглянувший на время в комнату, скрылся за облаком.
Виктор проводил отпуск так, как представлял его себе по пути домой. Не задумываясь, он отдавался временному безделью и лишь иногда с сожалением подсчитывал оставшиеся дни отпуска. Почти все вечера он проводил с Валей и на лукавые вопросы Тани об их отношениях отмалчивался, загадочно посмеиваясь. Таня была поглощена своими девичьими заботами, комсомольскими собраниями, новыми спектаклями и кинофильмами, первой своей влюбленностью в Юрия, медицинскими учебниками, за которые снова и снова приходилось приниматься.
Зима установилась в том году морозная, снежная. В начале января пять дней подряд бушевала метель. Снегу навалило чуть ли не по колено. Город точно белой простыней накрыли, и он изменился с виду. На улицах, вдоль расчищенных тротуаров, встали высокие, выше роста человеческого, белые сверкающие хребты, и люди ходили между ними, как по узким коридорам. Голубой, ровный, сияющий снег лежал в степи, а многие балки и овраги совсем занесло, сравняло с полем.
— Снегу много — к хорошему урожаю, — говорили старые люди, радуясь зиме.
Физкультурные организации города и их руководителей обилие снега радовало по-другому: спешно собирались команды, вытаскивались заброшенные лыжи, и лыжники носились по городу, наскакивая на пешеходов и куря снежной пылью.
Городским комитетом комсомола был назначен лыжный пробег на двадцать пять километров. Для него физкультурные организации должны были выделить лучших лыжников города. От спортивного отряда медицинского института участниками перехода было назначено несколько человек, среди них Таня Волгина и Валя Якутова — обе рьяные спортсменки, отчаянные лыжницы и конькобежцы.
Таня была в восторге. Предстояла интересная, сулившая множество приключений прогулка по отличному насту. Этот восторг усиливался еще тем, что к команде примкнули, словно по уговору, Виктор и Юрий, о котором Валя, все время и не в меру расхваливавшая брата, рассказывала чудеса: будто бы таких мастеров лыжного спорта, как Юрий, свет не видывал, что студентом в Москве он брал первые призы и в лыжных состязаниях победил двух столичных чемпионов.