Страница 10 из 26
— Каяться крысе? Да ты сбрендил!
— Послушай меня, — невозмутимо сказал Роскуро. — Закрой глаза. Представь, что я вовсе не крыса. Я просто голос. Голос в темноте. И я готов тебя слушать. Ты для меня важен.
Узник прикрыл глаза.
— Ладно, — промолвил он, — расскажу. Ты просто грязный крысёнок, поэтому какая разница — знаешь ты обо мне хоть что-то или нет? Врать тебе — много чести, поэтому я расскажу правду. Всю правду. — Он прокашлялся. — Меня упекли сюда за кражу. Я украл шесть коров. Двух бурых и четырёх пятнистых. Такое вот преступление. — Он открыл глаза и уставился в темноту. А потом вдруг рассмеялся. И снова закрыл глаза. — Но я совершил и другое преступление. Много лет назад. Они просто об этом не знают.
— Продолжай, — мягко подсказал Роскуро. И подполз ближе к человеку. Так близко, что смог дотронуться лапкой до волшебной алой скатерти.
— Я продал девочку, продал родную дочку. Выменял её на эту вот скатерть, да ещё на курицу-несушку и пригоршню сигарет.
Роскуро фыркнул. Подумаешь преступление! Его собственные родители с ним тоже не церемонились. И без колебаний променяли бы его на что-нибудь, просто никто им ничего путного не предлагал. А вообще человеческими преступлениями его, Роскуро, не удивишь. Ведь однажды, долгим воскресным днём, Боттичелли Угрызалло пересказал ему все признания, которые он услышал от узников за свою долгую жизнь. Чего только не творят люди!
— А потом… — произнёс узник.
— А потом… — ободряюще повторил Роскуро.
— Потом я сделал самое страшное. Я повернулся и ушёл. Я ушёл от неё, а она стояла там, плакала, звала меня… Но я даже не оглянулся. Даже не оглянулся. Господи, я просто шёл себе и шёл. — Он кашлянул. И всхлипнул.
— Вот оно что, — сочувственно сказал Роскуро, перебравшись на алую скатерть уже всеми четырьмя лапками. — Понимаю, понимаю. Скажи, тебе нравится скатерть, за которую ты продал дочку?
— Она тёплая.
— Значит, это того стоило?
— И цвет мне очень нравится.
— Но ведь скатерть постоянно напоминает тебе о твоём грехе?
— Ещё бы. — Узник снова шмыгнул носом. — Конечно напоминает.
— Давай я облегчу тебе жизнь, — произнёс Роскуро и, встав на задние лапки, отвесил узнику низкий поклон. — Чтобы ты смог позабыть о своём грехе, я у тебя эту вещицу… заберу.
Крысёнок вцепился зубами в вожделенную алую ткань и стащил скатерть с плеч человека.
— Эй, погоди! Отдай! Слышишь?
Но Роскуро оказался весьма проворен. Фюить — и он уже протащил скатерть сквозь прутья решётки. Прямо как фокусник! Представляешь, читатель?
— Отдай немедленно! — орал человек. — Это же всё, что у меня осталось!
— Именно так, — ответил Роскуро. — И именно поэтому я должен забрать у тебя эту скатерть.
— Грязная крыса!
— Это так верно! Не стану спорить.
С этими словами Роскуро покинул узника и потащил добычу себе в нору.
Там он её внимательнейшим образом рассмотрел.
Какое разочарование! Чем дольше он смотрел на скатерть, тем яснее понимал, что Боттичелли ошибся. Роскуро не нужна скатерть. Ему нужен свет, только свет, в потоках которого эта жалкая тряпка опускалась на пол подземелья.
Он хотел глотнуть света, как воздуха, и наполниться им без остатка. Он хотел захлебнуться в этом свете.
А для этого, читатель, он должен был подняться наверх. Роскуро понял, что это неотвратимо.
Глава девятнадцатая
Свет, повсюду свет
Читатель, попробуй представить, что ты прожил всю жизнь в тёмном-претёмном подземелье. А теперь представь, что однажды весной, на исходе дня, ты попадаешь из этой тьмы в верхний мир — к солнечным окнам, сверкающим полам, блестящим медным котлам, сияющим доспехам и расшитым золотом гобеленам, развешанным по стенам королевского замка.
Вообразил? Заодно, раз уж ты тренируешь воображение, представь, что в ту самую минуту, когда крыс Роскуро вылезает из темницы на свет, в том же замке рождается мышонок. Да-да, читатель, тот самый мышонок Десперо, которому непременно предстоит встретиться с ошалевшим от света Роскуро.
Но эта встреча ещё впереди, до неё ещё надо дожить. Пока же крыс просто стоит, упиваясь светом, — потрясённый и счастливый. Неужели бывает столько света?
Точно пьяный, Роскуро, пошатываясь, переступал с лапки на лапку и крутил головой, переводя взгляд с одного сверкающего предмета на другой.
— Я никогда, никогда отсюда не уйду, — восторженно бормотал он. — Никогда. Я не вернусь в подземелье. Ну что мне там делать? Я никогда не стану больше мучить заключённых. Я хочу жить здесь. Только здесь.
Крыс закружился в счастливом танце и так, шажок за шажком, двигался из комнаты в комнату, из галереи в галерею, пока не очутился у дверей большого банкетного зала. Заглянув внутрь, он увидел там короля Филиппа, королеву Розмари, принцессу Горошинку, двадцать придворных, жонглёра, четырёх менестрелей и всю королевскую рать. Вот это был пир, читатель, вот это было зрелище — особенно для глаз Роскуро. Ведь он никогда прежде не видел счастливых людей. В подземелье все как на подбор были несчастны. Ни тюремщик Грегори, ни узники, заточённые в доверенную ему темницу, никогда не смеялись, не улыбались и не чокались с соседями по столу. Никогда прежде не слышал Роскуро этого хрустального звона.
Он стоял точно зачарованный. Всё сверкало. Всё. Золотые ложки на столе. Бубенчики на колпаке жонглёра. Струны на гитарах менестрелей. Короны на головах короля и королевы.
А маленькая принцесса! Какая же хорошенькая! Сама — точно лучик света. На платье — слепящие блёстки, аж глазам больно. А когда принцесса смеялась — а смеялась она почти не переставая, — всё вокруг светилось ещё ярче, каким-то особым светом.
— Господи! — выдохнул Роскуро. — Так не бывает! Это чудо какое-то! Надо обязательно сказать Боттичелли, что он не прав. Смысл не в страдании. Смысл — это свет.
И тут Роскуро не вытерпел. Задрал хвост повыше, и — в такт мелодии, которую играли на своих гитарах менестрели, — бодрым шагом вошёл в зал.
Читатель, этот крысёнок пригласил себя на банкет.
Глава двадцатая
Вид с люстры
В банкетном зале висела огромная, потрясающей красоты люстра. В её хрустальных подвесках отражался любой свет — и праздничное сияние стоявших меж тарелок свечей, и счастливое сияние глаз самой принцессы. Подвески колыхались над столом в такт музыке менестрелей, посверкивая и маня Роскуро. Ну конечно же! Люстра — это лучшее место во всём зале! Оттуда ему будет видно всё это великолепие!
В зале стоял такой шум и гам — тут смеялись, там пели и жонглировали, — что никто не заметил, как Роскуро проворно вскарабкался по ножке стола, а со столешницы — раз! — и перемахнул на нижний рожок люстры, благо он был совсем низко.
Держась одной лапой, он раскачивался туда-сюда, восхищаясь открывшимся ему удивительным зрелищем. Его окутывали ароматы вкуснейшей пищи, обволакивали сладостные звуки музыки и повсюду был свет, свет, свет… Потрясающе! Невероятно! Роскуро покачал головой и улыбнулся. Улыбнулся своему счастью.
Увы… Крыса — не такое уж маленькое существо, а люстра — весьма видное место. Короче, несмотря на шум и гам, долго провисеть на люстре незамеченным Роскуро не удалось.
Как ты думаешь, читатель, кто заметил его первым?
Ты прав.
Его заметила востроглазая принцесса Горошинка.
— Крыса! — закричала она. — На люстре крыса!
Как вы уже поняли, в зале было очень шумно. Менестрели рвали струны и глотки во всю мочь. Народ за столом беспрерывно хохотал. Бубенцы на колпаке жонглёра громко звенели.
И никто Горошинку не услышал. Никто, кроме самого Роскуро.
Крыса.
До сих пор он просто не понимал, насколько отвратительно звучит это слово.
Крыса.
Посреди великолепия банкетного зала слово крыса звучало особенно мерзко.