Страница 54 из 57
«Хе! Нагло залез в чужой дом и еще ворчит, что ему перебили ноги». Но Сурхан сдержался. Он сказал с грустью:
— Вы, римляне, почему-то боитесь дневного света. Все надежды свои возлагаете на ночь. Дозволь же напомнить — в старых римских Законах двенадцати таблиц говорится: «Если совершивший кражу в ночное время убит на месте, смерть его считать правомерной». Верно? Также четко, как в этих таблицах, нам надлежит записать условия перемирия. Черным по белому. Ясно и внятно. Ибо вы, римляне, забываете о договорах.
— А есть среди вас тот, кто умеет писать? — высокомерно спросил «император».
Это было уже оскорбление.
— Я немного умею, — скромно выступил из толпы приближенный Сурхана человек с черной повязкой на лбу. — Я даже брался описать один великий поход… но заказчику не понравился мой слог.
— Эксатр! — ахнул Красс.
— Какой Эксатр? Вы не только душу и тело калечите человеку, вы искажаете даже имя его. Яксарт мое имя! По реке, за которой я родился и вырос. Страна Шаш. Слыхал? Ты хотел до нее дойти.
— Взять его! — приказал Красс, забывшись, Сурхану. — Это мой беглый раб. Я заплатил за него пятнадцать тысяч драхм.
Патриций — до конца патриций.
— Эй! — сурово одернул его рыжий Сурхан. — Потише. Здесь распоряжаемся мы.
— Вы! — Красс с презрением плюнул в него, но не достал. — Таких, как вы, я шесть тысяч повесил на Аппиевой дороге.
Переговоры утратили всякий смысл…
— Хватит болтать! — вспыхнул Яксарт. — Здесь не Форум. Все, Красс, ты отговорил свое. Дай мне сказать. Ты достоин трижды умереть. От моей руки. Но я человек гордый и честный. Над пленными не издеваюсь, безоружных не убиваю. Защищайся! Дайте ему римский меч. Я буду биться акинаком, нашим длинным сакским кинжалом. Что? Или ты думал, у поэтов в жилах тушь и они умеют обращаться лишь с тростниковым пером?
Красс неловко держал обезображенной правой рукой тяжелый, широкий, чуть не с лопату, острый римский меч. Солнце слепило ему глаза. Такого оборота дела он не ожидал.
— Смелей! — подзадорил его веселый Яксарт. — Или рукой не владеешь? А-а, понимаю, болит рука. Так знай, что кольцо отравлено. Когда ты, не подумав, с бешеной силой насовывал его на грубый свой палец, ты сдвинул камень. Он повернулся в гнезде — из него в твой мизинец незаметно вонзилось тончайшее жало, сквозь которое в кровь стал сочиться из крохотной полости внутри камня опасный яд. Он действует медленно и постепенно сводит человека с ума. Как сама жизнь, — улыбнулся Яксарт благодушно. — Повернешь ее не так, как надо, — и станет она для тебя не удовольствием, а бедствием.
Одолела все же поэзия деловую холодную прозу! Одолела!..
— Знаешь, сколько пало наших? Триста пять человек. А ваших?..
Красс изготовился, стараясь как можно крепче стиснуть рукоять меча искалеченной рукой.
Яксарт сделал резкий выпад, одним сильным ударом выбил меч у него из черной руки и воткнул акинак по рукоять ему в бычью толстую шею…
Затем парфяне убили Октавия и Петрония и всех других, кто спустился с Крассом с холма. Остальные сложили оружие.
20 000 убитых.
10 000 попавших в плен.
Так завершился знаменитый поход на Восток римского консула Марка Лициния Красса.
Всего 12–13 тысяч солдат сумели уйти назад, за Евфрат…
— Ты обещал, — угрюмо сказал Яксарт.
Вишнево-красный турмалин уже сверкал у него на правой руке.
Освободившись от Красса, от гнета его дряблой оплывшей кожи, кольцо богини Деркето сияло особенно лучезарно на золотисто-смуглом среднем пальце Яксарта.
— Она твоя! — щелкнул Сурхан по кожаному мешку с чем-то круглым внутри. — Но как же мне быть с Хурудом? Он тоже ждет ее…
Они сидели в палатке, на толстом войлоке. В большой чаше с маслом колебалось яркое пламя.
— Ты обещал, — упрямо сказал Яксарт.
В палатку заглянул Фарнук:
— Дозволь?
— Говори.
— Тут один негодяй… фромен из пленных… напал на нашего мальчишку, который сторожил их с копьем. Оглушил.
— Этого еще не хватало. Волоки его сюда. Посмотрим на «героя»…
Фарнук втолкнул в палатку… живого Марка Лициния Красса.
Нет, показалось. Пленный моложе. В рост — гораздо выше. Но очень похож…
— Хм? — изумился Сурхан. И переглянулся с Яксартом. — Как тебя зовут?
— Гай Пакциан, — ответил пленный, пошевелил руками, связанными за спиной.
— Знаешь ли ты, что очень похож на Красса? Как брат-близнец.
— Все так говорят, — произнес Пакциан самодовольно. Как будто природное сходство с большим человеком было его личной заслугой.
— Ты что, после боя еще не остыл? Но в бою-то, конечно, был позади. Потому и остался живой.
По отвислым губам Пакциана расползлась виновато-наглая усмешка.
— Тьфу! Противно смотреть. Отрубить ему голову! — велел Сурхан.
Фарнук потащил Пакциана наружу.
— Бери, — подвинул Сурхан к Яксарту мешок. — Хуруд, конечно, пирует сейчас. Он якобы одержал великую победу. Вот пусть и забавляется головой якобы Красса. Здорово, а? Ха-ха!
Да, Хуруд пировал…
Он праздновал свадьбу сына Пакора с армянской царевной, сестрой Артавазда.
Со столов уже было убрано. Актер Ясон из Тралл декламировал из «Вакханок» Эврипида стихи, где говорится, как вакханки разорвали на части фиварииского царя Панфея и с торжеством несут его голову, словно охотничий трофей.
Как раз в это время в зал вошел Силлак, отправленный Сурханом с добычей к царю. Он пал ниц перед Хурудом и затем бросил на середину зала отрубленную голову…
Парфяне и армяне рукоплескали с веселыми криками, и слуги, по приказанию царя, пригласили Силлака к столу.
Силлаку казалось, что он сравнялся с Сурханом ростом и силой, ибо все смотрели на него. Помимо этой головы он привез Хуруду еще кое-что поважнее. Крохотный камешек может сломать самую сложную, хитро придуманную Архимедову машину…
Ясон схватил отрубленную голову и, впав в состояние вакхической одержимости, прокричал восторженно стихи:
«Всем, — пишет Плутарх, — это доставило наслаждение».
Гай Пакциан изумленно таращил мертвые глаза на пышный чертог. На яркость одежд и завес. На мрамор колонн, под которыми, на помостах, в мягких коврах, нежились знатные парфяне и армяне…
Тогда как Сурхан где-то в пустыне спит сейчас на вонючей конской попоне.
Пакциану, может быть, казалось, что все эти важные вельможи собрались здесь ради него. Из-за того, что его не отличить от Красса.
Но что ему от этого теперь? Его лицо после смерти приняло осмысленное, даже грустное выражение. Как будто он почувствовал всю фальшь происходящего. Да, опасно человеку походить на великих. Куда лучше быть похожим на самого себя.
Хотя это — еще опаснее…
— Смотри, завезут, — хмуро сказал Фарнук.
Он с опаской косился на скуластых хунну, которые собирались домой.
Яксарт хотел уехать с ними.
Хунну набили двойные сумки богатой добычей, получили от Сурхана обещанную награду, и теперь их здесь ничего не держало. Утром сядут на косматых своих лошадей — и прощайте…
Угрюмо сидели они у ночного костра, и кто-то из них играл на полом стебле полевого растения степную долгую мелодию. Истосковались хунну по родным просторным кочевьям, по женам и детям.
Они впервые попали сюда, в гиблую эту Джезире, и было им здесь, после привольных речных долин, после горных лугов с высокой и сочной травой, не по себе.
А может, и не впервые? Может, их отдаленные предки уже бывали когда-то в раскаленных этих краях?
Кто знает…
И кто знает, что именно хунну, не столь отдаленным потомкам, предстоит добить разложившийся Рим…