Страница 17 из 57
Самая грубая одежда на плечах простых граждан, которых стратег пригласил всех на свадьбу, казалась при этом зыбком, то ярко вспыхивающем, то вдруг тускнеющем свете дорогой, из китайской парчи, — ее иногда завозили сюда по Великому шелковому пути.
А плотное льняное платье на бледной невесте, сидевшей с женихом неподалеку от непрошеных гостей, во главе соседнего стола, выглядело и вовсе царским.
И сама она, в золотой диадеме с драгоценными каменьями, в золотых серьгах и браслетах, вся в жемчугах, казалась восточной царицей. Не струны арф звенели на площади, а ее украшения.
Что-то загадочно древнее было в этом шумном скопище стройных и смуглых людей. От тех незапамятных времен, когда их предки, под напором других народов, оставили Северный Кавказ и двинулись на запад по просторам черноморских степей, зажигая на стоянках костры.
Римляне бесстрастно наблюдали за чужой радостью.
Им хотелось пить и есть.
И они выжидательно сидели у столов, опершись локтями о доски и положив на кулаки тяжелые подбородки.
Один Фортунат устроился в сторонке, на каменной скамье, возле оружия. Ему одному не хотелось ни пить, ни есть. У ворот он отвернулся от чаши, которую, отведав сама, предложила ему одна из юных гречанок. И в глаза ей не взглянул.
Подите вы все…
У него мозг отек. Свет больно резал глаза. И временами вся площадь в огнях начинала дико вращаться перед ним.
Сердце колотилось.
Фортунат, задыхаясь, отваливался к стене и рукой, сведенной судорогой, отирал горькую слюну.
Считалось, он стережет оружие, но расхватай сейчас кто-нибудь чужой щиты и копья, Фортунат не смог бы даже встать.
Тащите. Ну вас всех…
Двух первых жареных баранов, румяных, сочащихся жиром, сняв их с вертелов, греки поднесли, в знак уважения, на огромных медных блюдах к столам оживившихся легионеров.
— Прошу наполнить чаши! — встал за соседним столом стратег Аполлоний.
Перед гостями громоздились вперемешку большие кувшины с вином и чистой водой, а также кратеры — вместительные сосуды для их смешивания.
Но кратер солдату ни к чему. Не станет он с устатку портить вино.
Стратег что-то там говорил долго и красочно и, видимо, шутил: греки вокруг смеялись. Тит, нетерпеливый и жадный, не слушал его: налив до краев глубокую чашу крепким питьем, он украдкой выдул ее и заел горькой редькой.
И центурион не удержал его.
К тому времени, когда Аполлоний, провозгласив тост, поднес обеими руками чашу ко рту, Тит успел вновь наполнить свою — и выпил вместе со всеми.
Развеселились!
Солдаты рубили мечами бараньи и козьи туши и со смехом вырывали друг у друга сочные, с кровью, лучшие куски.
И пили без всяких здравиц, кто сколько хочет. Кому сколько влезет.
Они швыряли кости куда попало, разбивали, небрежно роняя, кубки и блюда.
— Фортунат! — обернулся Тит. — Оставь эти проклятые железки, никто их не тронет, — ступай сюда!
Юнец умирающе покачал головой. Его мутило от одного вида кувшинов и чаш и позывало на рвоту от доносившегося до него винного духа.
Греки, сладостно тренькая на арфах, пели что-то нежное, любовное. Легионеры, переглянувшись (знай наших!), грянули походную, старую…
Тит, красноглазый, все поглядывал на Дику, на ее сверкающий наряд.
— Эй! — гаркнул захмелевший Тит, когда солдаты, заскучав, умолкли и вновь потянулись к чашам. — Я хочу выпить с невестой.
Обойдя стол, качаясь, с полной чашей в руках, Тит двинулся к соседнему столу. Любуясь собой, красуясь, он не пролил ни капли. И центурион не остановил его.
Сам старик пил мало, с водой, и, себе на уме, чего-то ждал, не мешая подчиненным резвиться.
Дика оскорбленно вскинула гордый подбородок.
Возникло замешательство…
Невеста не может пить с каждым из гостей, ей вообще не положено пить в свадебный вечер.
Но и отказаться — опасно.
Всегда на пиру найдется дурак, что, нарушив обычай, сразу всех ставит в глупое положение.
Жених вскипел. Стратег умоляюще схватил его за плечо и зашептал, растерянный, хмурый, что-то разгневанной дочери, в то же время кисло улыбаясь грозному воину.
Дика пересилила себя. Она взяла мерзкую чашу, неохотно пригубила и с отвращением вернула Титу. Солдаты взревели, довольные.
Кое-кто, восторженно сопя, уже вылезал из-за стола, чтобы последовать примеру товарища.
Их одобрение еще сильнее раззадорило Тита:
— Я хочу поцеловать невесту!
И он, распустив слюни, весь красный, волосатой толстой рукой потянулся к Дике и ущипнул ее за грудь.
Мелькнул тяжелый кулак Ксенофонта. Тит, взмахнув руками, отлетел назад.
На какой-то миг все стихло, замерло на агоре. Ни звука!
Тит с бешенством размазал кровь по лицу:
— Римляне, опасность! Наших бьют!
Коренастый, могучий как бык, он схватил и опрокинул свадебный стол.
С грохотом все полетело на землю. Почтенные греки и гречанки в платьях, залитых вином, вскинув ноги, повалились вместе со скамьями, где сидели.
Тит с ревом выхватил меч.
Но тут Ксенофонт обрушил на его непокрытую голову тяжелую скамью. Это покрепче солнечного удара, который днем получил Фортунат.
Солдат упал и затих.
— Бейте их! — взметнулся над площадью гневный голос юного атлета.
Началась свалка.
Солдаты гонялись за женщинами, срывали с них украшения, волокли, кричащих, в темноту.
Уже никакой стратег не смог бы остановить побоище. Даже сам царь Александр, будь он здесь.
Треск скамеек и столов, звон лопающихся кувшинов, чаш и блюд. Греки орудовали скамьями, тяжелыми черпаками, толстыми прутьями от бронзовых треножников.
Часть их бросилась к Торговой палате. Фортунат безучастно смотрел, как они, ругаясь, разбирают римские копья.
Корнелий наотмашь ударил сына по лицу:
— Беги за невестой! Не упускай…
От тяжелой пощечины, что ли, глаза у Фортуната прояснились.
Он увидел Дику у входа в Торговую палату — она пряталась за колонной и в ужасе глядела на страшное сражение.
Прижимаясь к стене, Фортунат осторожно двинулся к ней. Дика заметила солдата и сразу догадалась, что именно ее он хочет схватить. Кинулась прочь, обронив гиматий, и все украшения невесты засверкали еще ярче.
Фортунат настиг гречанку у широких ступеней, ведущих наверх, к храму Артемиды.
Настиг и схватил за руку в золотых браслетах. Он ощутил ладонью холод и тяжесть этих гладких браслетов.
Дика повернула к нему мокрое от слез милое лицо:
— За что?
И он узнал в ней сестру! Свою, родную. Ту, что осталась в хижине возле Рима. Те же черты. Вернее, взгляд у нее такой же. Глубокий, печальный. В нем боль, которую никогда не поймет чужой человек.
— Беги, — отпустил ее смущенный Фортунат.
Она метнулась вверх, к спасительному храму.
— Червяк! — Мимо сына, как ядро из баллисты, пронесся, тяжело дыша, центурион.
Дика, уже у вершины холма, услыхала за спиной топот, хриплое дыхание. Неужели солдат передумал? Или это другой? Она обернулась, испуганно вскрикнула, рванулась в сторону — и, резко споткнувшись, упала головой на камни ступеней.
Звякнув, отскочила диадема.
К ногам центуриона потекла, расплываясь, черная полоса.
Здесь темнее, чем на агоре, потому кровь кажется черной. Лишь украшения, жадно ловя отдаленный свет, сияют почти как прежде.
— Чего смотришь? Снимай! — Центурион перевернул ее и дернул ожерелье на шее.
Он лихорадочно шарил по юному телу, так и не узнавшему мужской любви, срывая золотые цепочки, выдирая серьги из ушей, пытаясь расстегнуть — и не умея в спешке — массивные браслеты.
Мерзкий старик показался Фортунату чудовищем…
Юноше вывернуло все нутро. Он, заплетаясь ногами, поднялся чуть выше и опустился на выступ под алтарем у храма Артемиды.
Внизу от опрокинутых светильников и разлитого масла занималось бойким огнем сухое дерево столов и скамей. Толпа дерущихся то смыкалась с криком в тесную толкучку, то широко рассыпалась. Над площадью стоял стук и звон. И пронзительные стоны раненых.