Страница 62 из 116
— Бакинец? — поинтересовался.
— А вы откуда знать? — выпучил глаза хозяин палатки.
— Бывал я в столице-то вашей! Носатиков-то повидал!
Но тут бакинец стал, на ломаном русском предостерегать деда, что здесь, на площади, очень опасно, что полицейские попрошаек отлавливают и на мыло сдают.
— А я не попрошайка, я — музыкант, — удивился дед. — Воды дай!
— Айн марк, — назвал цену азербайджанец.
— Чего жлобишься?
— Айн марк.
Бакинец был невозмутим и в ответ на призывы к нему, как к соотечественнику, как к земляку, в конце концов, смотрел деланно в сторону и сдувал уголком губ навязчивую муху, усевшуюся на тоненький ус.
Далее дед продал знак парашютиста за стакан кока-колы, но купил его не у азербайджанца, а у немца, торгующего сардельками.
Показал бакинцу фигу и высказал предположение, что бывший соотечественник — дерьмо, то-то к нему мухи липну…
Напившись, дед вновь уселся на свое место и пропиликал на аккордеоне до самой темноты. Ночевал он в том же парке, а утром соорудил из подтяжек рогатку, из которой часа два тщетно пытался подстрелить немецкого соловья…
А потом он опять и опять сидел на площади. Уже даже не играл, все равно не платили, а продавал потихоньку свои награды. День за днем. Начал с медалей, а потом черед и до орденов дошел.
У азербайджанца не питался принципиально, все тратил у немца на сардельки и пиво.
— Азерботик, как торговля? — глумился.
Бакинец нервно дергал усом и, между прочим, замечал, что у него хоть дом и семья имеются. А дед подохнет на этой же площади и превратится в кусок дешевого мыла, который азербайджанец пошлет на свою горную Родину — баранов мыть!..
Деду было неприятно думать о мыле, но через неделю от внушительного иконостаса на груди остались всего три ордена Славы. А Славу русского солдата дед продать не мог!
Уже три дня его желудок был пуст, он сидел, привалившись спиной к теплой стене, и дремал. Сквозь сон услышал шарканье чьих-то ног, но тяжелых век не открыл. Индифферентен ко всему был дед.
Что-то положили в футляр. Он скорее это почувствовал, нежели услышал. Приоткрыл глаза и рассмотрел… Он увидел… Что он увидел?.. В футляре билась, словно рыбешка о стенки ведра, банкнота. Ее гоняло, кружило ветром. А на бумажке виднелись два нуля и цифра перед ними — 5.
Кто же такой щедрый? Кто пожертвовал по-королевски?
Дед широко раскрыл глаза и задрал голову.
Он увидел пожилого немца, у которого убил в сорок пятом отца и у которого украл для аккордеона футляр.
Дед кивнул на аккордеон и на купюру.
Немец отрицательно помотал головой.
Старик потрогал ордена и вопросительно посмотрел.
— Наин, — отказался сын врага.
— Тогда за что? — спросил дед.
Немец развел руками и пошел себе прочь, а в душе деда вдруг такое сделалось, что казалось, она, душа, сейчас в мгновение сорвется с корней и шлепнется о стену, разлетаясь в клочья.
Старик вскочил на слабые ноги, торопливо засунул аккордеон в футляр и затрусил за немцем, оставив фанерный чемоданчик на разграбление. Взметнулась в небо денежная купюра и, ввинчиваясь в теплый воздух, исчезла в другом измерении.
А дед все бежал за немцем и бежал. Он увидел, как тот сел в автомобиль и, поцеловав в щеку жену, сидящую рядом, нажал на газ…
Ускорившись, дед споткнулся и упал, расквасив о тротуар нос.
Ему помогли встать, и он, совсем старый, всем улыбался, сплевывая кровавую слюну.
Мол, вот как с нами, стариками, бывает, молчаливо оправдывался.
Он шел долго, и губы его шептали: «Прости, прости, прости…»
У кого он просил прощения, кого молила его душа о милости, дед понимал смутно, просто шел, а вместо крови на асфальт падали стариковские слезы.
Возле исторического музея дед свернул и побрел в горку.
Постучался в дверь, скорее поскребся…
Ему открыла она, жена его. Оглядев деда, понюхав его нечистоту, она обернулась и позвала:
— Альфред!
А дед тем временем бухнулся на колени, ткнулся лбом об пол и трижды проговорил «прости».
Она слегка отпрянула, и все оглядывалась на лестницу, ожидая появления мужа.
Немец появился, посмотрел на такую непривычную картину сверху, затем быстро спустился и заговорил что-то по-немецки.
А дед вдруг обхватил его ноги, опять заплакал и затараторил, икая:
— Не хотел я!.. Прости, друг!.. Прости!
Немец крутил коленями, стараясь освободиться, но русский старик держался крепко и продолжал говорить неизвестные слова:
— …у него носки с олешками были… Вязаные… Такие мне мать когда-то… Прости…
Наконец хозяину квартиры удалось вырваться из дедовых объятий, он сделал шаг назад и обратил за помощью взгляд к жене. Женщина пожала плечами, а тем временем дед вытащил из-за себя футляр с аккордеоном и слегка подтолкнул его к ногам немецкой семьи.
— Ваш это, фамильный… Батьки вашего!
Немец был совсем в расстроенных чувствах и по старости сам чуть было не прослезился.
— Берите инструментик! — умолял дед. — У меня внук, Колька, все на нем может сыграть!
Женщина наклонилась, взяла деда за локти и потащила вверх, помогая старику подняться.
А он ей руки стал целовать, приговаривая: «Фрау добрая, фрау все понимает!»
А немец хоть и держал глаза на мокром месте, вместе с тем и горд был. Это он придумал подать старику пятьсот марок, за все смертные грехи, им совершенные. Таким образом он ожидал психологического перевертыша, который сейчас и наблюдал.
Пробил человечье в русском старике.
Немец заговорил что-то непонятное для деда, наверное успокаивал; тому уже жена помогла перебраться на мягкий диван, и совершенно обессиленный старик просто сидел, что-то бубня под нос, и хозяина не слушал вовсе.
А потом он попил горячего и сладкого какао, и вот из-за этого какао понял, что совсем старый стал. Лишь глубоким старикам дают горячее какао, думал он. В домах для престарелых…
Он поднялся с дивана, еще раз сказал по-русски «простите», а по-немецки «ауфидерзейн», и, покачиваясь, вышел на улицу.
— На Родину! — сказал.
На прощание он лишь коротко взглянул на футляр с аккордеоном и медленно пошел под горку.
Неожиданно в доме немцев опять раздались крики, дед оглянулся и увидел фрау, которая, стоя на крыльце, держала раскрытый футляр, откуда вываливались: запасный комплект дедовского нижнего белья, испорченные подтяжки и два кирпича белого цвета.
— Не я это! — зашептал дед, стараясь идти быстрее. — Видит Бог, не я!
Он шел, вжав плечи в шею, поглаживая рукой ордена Славы.
«Ах, — догадался дед. — Азербайджанец это все подстроил! Украл носатый аккордеон!»
Плакать сил не было.
Он шел вдоль Берлинской стены и думал, что теперь на инструменте играть будут азербайджанские дети. Или на части аккордеон разберут, в носы перламутр вставят… Ах, как нехорошо с немцем получилось!.. А Кольке теперь музицировать не на чем станет! Ничего, в рабочие пойдет, когда вырастет!..
Дошел до КПП и вдруг, глядя на колючую проволоку, слушая лай овчарок, понял, что до Родины всего тридцать шагов.
Там же ГДР, обрадовался, глядя на ту сторону. Союзники наши, Варшавские! Они-то в беде не оставят!
И вдруг дед, сам от себя не ожидая, прихрамывая, побежал через пограничную полосу.
— Хальт! — закричали ему вслед.
А он, словно спортсмен на последней своей дистанции, не ногами бежал, а душой, словно по воздуху летел или в воздух взмывал…
Теперь и с другой стороны, родной, кричали такое же «хальт», и овчарки срывались с поводков…
— Это я! — кричал навстречу. — Свой я!..
А потом его грудь прошила короткая автоматная очередь. Состояла она из трех выстрелов, и каждая из выпущенных пуль попала в свой орден Славы — прожгла аккуратную дыру.
«Свои стреляют! — было последней мыслью старика. — Солдата убили…»
Он подпрыгнул вверх и, уже умерев, падал на землю кучей костей и плоти, посреди которой, трепыхаясь, умирало сердце солдата.