Страница 58 из 78
Слова Мыкина поколебали решительность Светки. Она поглядела на Митрохина и, как истинная русская женщина, пожалела его всем животом, отходчиво забыв о недавних побоях.
— Вот что, мальчики, пойду я к своему грузчику! Как он там без меня с грудняшкой! А вы живите тут покудова!
Она качнулась во хмеле, затем натянула поверх комбинации платье, обула пухлые ноги в сапоги, накинула пальтецо с меховым воротником, всхлипнула и захлопнула за собой входную дверь.
— Как думаешь, — струхнул Митрохин, — заложит?
— Я бы тебе сейчас выстрелил в голову!
— Ну прости, прости!
— Светка — человек!..
— По граммульке? — предложил Митрохин.
— Плесни.
Они выпили и расслабились окончательно.
— Пошли спать! — скомандовал тепловик.
Оба зевали, а потому по-быстрому поднялись, прошли в спальню и улеглись в одежде на кровать, в которой еще недавно их ублажала Светка.
Через пять минут друзья храпели.
Митрохин не зря волновался. Спускаясь по лестнице, Светка услышала в квартире № 12 жизнь и тихонько постучалась в дверь проживающего соседом милиционера.
Совершенно пьяный, но крепко стоящий на ногах майор Погосян открыл ей, пригласил даму внутрь, помог снять пальто и проводил к столу, который был заставлен армянской едой и украшен двумя бутылками ереванского коньяка.
— Садись! — скомандовал он и плеснул коньяку в фужер.
И она села и выпила.
И он выпил.
Молчали, а потом майор сказал, что скоро отправится на тот свет.
Светка хотела было опротестовать такое заявление, но язык во рту умер.
А потом они с майором здесь же, возле стола, любили друг друга, но оба чувствовали в нежных местах анестезию, а потому быстро прекратили это занятие и вернулись к алкоголю.
За окном горела луна.
Они сидели и молчали, пока к окну не подлетел какой-то голый мужик с огромными ногами, похожими на дирижабли, к тому же горящими светом, как луна на небе. Мужик и луна сочетались цветовой гаммой.
— А я его знаю, — пролепетала Светка пьяно. — Это участковый из Пустырок. Он меня про Ильясова спрашивал…
— Здрасьте, товарищ майор! — донеслось из открытой форточки.
— А, это ты, Синичкин, — признал командир. — Летаешь?
— Летаю, — согласились из-за окна.
— А я, вот видишь, тут с женщиной!..
Светка совсем не удивлялась, что какой-то мент летает за окном, к тому же светится. Ей, отравленной алкоголем, вдруг захотелось пожаловаться стражам порядка, что ее побили в своей же квартире, но язык по-прежнему не слушался, и она перестала сопротивляться усталости, закрыла глаза и заснула. Сквозь сон Светка чувствовала, как пальцы майора трогают ее грудь, но она была во сне не против, да и, как помнится, наяву тоже.
— Умру я… — услышала продавщица и не знала, приснились ей эти слова или прибыли из реальности. — Скоро Новый год!..
Митрохин и Мыкин проснулись следующим утром с распухшими головами и медленно поползли к холодильнику. В нем они нашли бутылку финской водки, которая, как гласила реклама, когда-то была холодной родниковой водой, откупорили ее, потрясываясь организмами, и по очереди хлебнули сорокаградусного родника.
Огурец в белом «Аристоне» нашелся один, да и то вялый; им хрустнули по очереди и после в унисон сказали блаженное «а-а-а-а!».
Затем сожрали яичницу из восьми яиц, помеченных буквой «А», значит диетических, потом глотнули из родника уже цивилизованно, через стопки, и сели в разные углы комнаты, слегка порыгивая от удовольствия.
— Светка — человек! — блаженно проговорил Мыкин.
— Ага, — подтвердил Митрохин. — Сегодня я ее по-настоящему тюкну!
— А кто даст?
— Кто-кто? Она…
— Я не дам!
— Чегой-то ты! — обиделся Митрохин.
— Здесь одна попытка дается! Баба моя. Я не хочу, чтобы она через тебя неприятные ощущения имела! Понял?.. К тому же выгонит!
Митрохин был обижен, но вынужденно кивнул, согла-шаясь, так как понимал, что, если Светка их попрет, деваться будет некуда!
— Давай мента замочим?! — неожиданно предложил он, сублимируя половую энергию в русло агрессии. — Столько от него проблем!
— Совсем голова мягкая стала?
— А чего терять? Ильясова мы грохнули, и мент обещал вышку за это!
— На понт брал. Сейчас смертную казнь отменили. Совет Европы настоял.
— Тем более. Пожизненно нам и так дадут. Так хоть напоследок менту отомстим!
Мыкин ничего не ответил, просто сидел и смотрел в окно на то, как падает снег.
— Хочешь, я ему сам в башку стрельну? — предложил Митрохин.
— Я людей не убиваю.
— Так я и говорю, сам стрельну!
— А если у него дети?
— А у меня их нет?
— Он работу свою делает.
— Так вот за то, что он так хреново работу свою делает, я его и… — Митрохин наставил на Мыкина указательный палец и чмокнул губами. — Мы что, Ильясова нарочно убили? А? Скажи мне? Не было ведь умысла!
— Не было, — согласился тепловик.
— Харя у него вампирья, рожа татарская! Ненавижу! И жена моя его ненавидит, и Елизавета!..
При упоминании о дочери Елизавете Митрохин вдруг расстроился лицом и с болью в сердце представил свою плоть от плоти со шприцем в руке. От этого видения его всего передернуло, и свое чувство родитель вновь перевел в агрессию, подскочив к Мыкину:
— Дай «ТТ»!
— Ты чего это?
— Мента грохну сегодня же!
— Остынь, придурок! Обоих нас спалишь не за понюх!
— Ах, ненавижу! За что нас к стенке, скажи мне!
Митрохин забегал по комнате, совсем потеряв самообладание. Лицо его стало молочного цвета, а руки ходили ходуном в разные стороны, словно он искал чье-то горло, чтобы сдавить его в одно движение.
— Охолони! — крикнул Мыкин.
— А-а-а! — завопил друг.
Тогда тепловик поднялся из плюшевого кресла, подошел к Митрохину и ударил его в челюсть. Удар был несильным и незлобным, но достаточным, чтобы привести подельщика в чувство.
— Ты что?!. — изумился Митрохин.
— Из терапевтических соображений. Контроль теряешь!
Митрохин яростно смотрел на Мыкина, глаза горели огнем, но потом он вдруг обмяк, в мгновение обвис кожей на лице, согнулся пополам и заплакал. Слезы капали на паркет, а он жалобно вопрошал:
— За что нас стрелять? Разве мы в чем-то виноваты?
Наблюдая эту картину, Мыкин почувствовал себя не в своей тарелке, так как видел друга в таком состоянии впервые.
— Ты чего? — спросил он, сглатывая подступивший к горлу комок.
— За что? За что? Я не хочу!
И тогда Мыкин подошел к переломанному другу и, взяв его за плечо, сказал:
— Все будет хорошо!
И так он проникновенно это сказал, что Митрохин поднял к нему заплаканное лицо и улыбнулся сквозь слезы.
— Правда?
— Правда. Мы поедем на границу, и там нас никто не найдет! Все утрясется!
— Спасибо тебе!.. Спасибо…
Митрохин поднялся, утер рукавом лицо, налил в чайную кружку водки и выпил залпом двести.
— Ты — друг мой! — признался он.
— Ты друг мне тоже! — получил он признание в ответ.
Две недели друзья провели в квартире Светки.
Сама хозяйка приходила редко, примерно раз в три дня, принося сумки с едой.
— Воруешь? — поинтересовался однажды Митрохин.
— Ворую, — ответила она.
Светка была какая-то странная. В лице ее поселилась непонятная озабоченность, она не привечала даже ласки Мыкина и на вид похудела изрядно.
— Любишь грузчика? — поинтересовался Мыкин в очередной приход любовницы.
Продавщица не ответила, лишь посмотрела на тепловика пронзительно, с глубинной тоской, словно из проруби, затем выложила продукты в холодильник и вновь ушла.
А потом наступил нужный день.
Друзья побрились и выбрались на свет Божий. Они щурились от солнечных отблесков, с отвычки глубоко вдыхали зиму и шагали к районному военкомату.
— Явились? — удивился военком.
— Так точно! — ответили они хором.
— И что, никаких справок о болезни не принесли?