Страница 46 из 71
Прочитав все это, я почувствовал омерзение, мне неприятно было даже дотрагиваться до этих листков, о чем я и сказал Соловьеву. Затем добавил:
— Я не намерен все это комментировать, но последнее, т. е. переоборудование двора дома командующего, действительно имело место. Дело в том, что особняк стоит в центральной части города, и все знают, кто в этом доме проживает. Изгородь же, выходящая на улицу, представляет собой совершенно прозрачную ажурную решетку, через которую как на ладони видно всё, что делается во дворе. А во дворе до меня были курятники и крольчатники, что, конечно, не украшало жильцов дома. Поэтому я приказал их снести, разбить клумбы с цветами, а внизу двора устроить волейбольную площадку. Вот и все «переоборудование». Что же касается всего остального, то это просто чушь.
— Вот вы и напишите об этом кратко, буквально на одном листке, — посоветовал Соловьев.
— Но ведь вы же сами сказали, что никакого разбирательства не будет. Зачем же предлагаете дать письменные показания?
— Да никакие это не показания! Просто ваше принципиальное к этому отношение.
Препираться с «высоким проверяющим», тем более по таким мерзопакостным вопросам, сопровождающимся его тошнотворной манерой «заглядывать в глаза», мне было крайне неприятно. Я сел, кратко набросал пояснение и, не перечитывая, отдал Соловьеву. Тот не просто взял, а мигом выхватил листок из моих рук. Впечатление было такое, что он боялся вообще ничего не получить, что в последний момент я передумаю и, написав, не отдам.
Соловьев сразу стал раскланиваться, сгребая при этом все свои бумаги в портфель. У двери он сунул мне потную, липкую, вялую ладонь и мы наконец расстались.
— Личность подленькая, — прокомментировал мой рассказ первый секретарь Львовского обкома КПСС Виктор Федорович Добрик, — но я не думаю, что он сделает какую-нибудь пакость, располагая тем, что имеет. И потом, даже самый отпетый подлец хоть малую толику совести, наверное, все-таки имеет! Думаю, что будет все нормально.
Я успокоился, затем пообщался с членами Военного совета округа, и мы решили все-таки обсудить это на заседании совета. Ограничились протокольной записью, что в связи с работой в округе представителя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, Военный совет подтверждает, что нарушений в области выполнения плана строительства в округе нет. В то же время отмечает необходимость ускорения строительных работ. На этом, казалось бы, все и должно было закончиться.
Сам факт приезда «московского гостя» стал уже забываться. Однако месяца через полтора «бомба» взрывается. Звонит телефон правительственной связи «ВЧ». Поднимаю трубку, представляюсь и слышу в ответ голос того визитера:
— Здравствуйте, Валентин Иванович. Это Соловьев из Комитета партийного контроля.
— Слушаю вас, — насторожился я.
— Вы получили извещение о том, что вызываетесь на заседание комитета?
— Какое извещение? Какое заседание? Вы же говорили, что ваш приезд носил лишь формальный контрольный характер и что на этом все будет закончено?!
— Но комитет посчитал, что все это очень серьезно и ваше дело будут разбирать.
— О чем вы говорите? Какое «дело»? Ведь никто со мной по этим вопросам даже не беседовал!
— Как же, как же? А я? Вы ведь даже дали письменные показания! И сейчас стоит вопрос вообще о вашем пребывании в партии. Ваши действия расценены как антигосударственная практика.
Я повесил трубку. В висках пульсировала кровь, сердце стучало, горло схватили спазмы. Внутри все разрывалось от возмущения, боли и негодования. «Какой гад, какой гад! Какой гнусный гад! И еще работает в таком органе! Как можно так лгать человеку, который открыто доверился ему, совершенно ничего не утаивая? Что же это за коммунисты?» — эти тяжелые мысли меня буквально давили.
Опять звонит телефон «ВЧ». Слышу голос Соловьева:
— Что-то произошло на линии.
— Нет, это я положил трубку. Нам не о чем с вами говорить.
— Вы поймите, дело очень серьезное. Через три дня вас будут обсуждать на заседании комитета…
Я вновь положил трубку. Переключил все аппараты на приемную и по селектору предупредил адъютанта, что говорить по телефону не могу. Снял галстук — сдавливало горло. Стал ходить по кабинету, чтобы успокоиться. «Как же так — я в разгар войны вступаю в партию, отдаю всего себя служению Отечеству, а мне через тридцать лет после войны говорят, что мне не место в партии?!»
Зашел Аболенс:
— Товарищ командующий, что случилось?
— Виктор Яковлевич, позвони Фомичеву, чтобы зашел, а я пойду умоюсь.
Пошел в туалетную комнату, снял рубашку, майку, подставил голову под холодную струю и долго гасил напряжение. Потом, приведя себя в порядок, вышел в кабинет. Присели втроем к столу. Я начал:
— Так вот, уважаемый член Военного совета, начальник политуправления, после визита Соловьева командующего войсками Прикарпатского военного округа вызывают на заседание Комитета партийного контроля на предмет исключения его из партии в связи с антигосударственной практикой в строительстве объектов округа.
Фомичев так и подскочил:
— Да не может этого быть!
— Ну, до чего вы наивный человек, — сказал я, — вы и меня этим дезориентировали, и сами никаких упреждающих мер не предприняли. А я десять минут назад получил официальное предупреждение о прибытии к Пельше.
— Надо что-то делать… — вздохнул Фомичев.
— Надо было делать раньше, а сейчас, когда уже назначена дата заседания, поздно об этом говорить. Вот я сейчас в вашем присутствии позвоню Епишеву.
Набираю по «ВЧ» номер телефона начальника Главпура. Как всегда отвечает дежурный. Представляюсь и говорю, чтобы он немедленно соединил с начальником по весьма важному вопросу. Через минуту в трубке голос Епишева:
— Слушаю вас.
— Алексей Алексеевич, здравствуйте. Звоню по необычному вопросу — над моей головой сгустились тучи…
— Говори погромче, а то связь плохая, — перебивает Епишев, но связь хорошая, просто он мгновенно стал физически и морально-нравственно глуховатым.
— Варенников докладывает, Алексей Алексеевич. У меня беда — по непонятным для меня мотивам вдруг вызывают на заседание Комитета партийного контроля. Я прошу вас разобраться с этим вопросом.
— Нет уж, Валентин Иванович, уволь. Я этим делом заниматься не буду. Сам натворил — сам и разбирайся.
— Так в этом и весь вопрос, что ничего не натворил. Это просто недоразумение.
— Нет, нет! У нас так не бывает, чтобы без причины вызывали на заседание КПК. Мы все перед этим органом равны, начиная от генсека.
— У меня больше вопросов нет.
— Вот так. Поедешь и все чистосердечно расскажешь. Покайся, скажи, что был грех, но вывод сделал. Там люди мудрые, поймут.
— О чем вы говорите? Мне не в чем каяться. Я ничего не совершил.
— Ну, тебе виднее. Я тебе советую.
Мы закончили разговор, даже не попрощавшись.
Аболенс озабоченно советует:
— Надо звонить министру обороны. Все-таки член Политбюро!
— Во-первых, мне просто по-человечески стыдно звонить министру, а тем более просить, чтобы он спасал. А во-вторых, уже поздно. Это надо было делать месяц назад, когда все было в зародыше.
Аболенс и Фомичев ушли. Я сижу и никак не могу собраться с мыслями, чтобы как следует проанализировать ситуацию и наметить хотя бы пунктиром свои дальнейшие действия. Звоню в обком Виктору Федоровичу Добрику и подробно рассказываю все, до Епишева включительно. Если бы кто-нибудь слышал его реакцию! Сколько есть на свете нелестных эпитетов — столько он и высказал в адрес Соловьева. В свою бурную речь он вставлял острое народное словцо, что еще более усиливало его возмущение и презрение. Затем его «бушевание» закончилось дельным решением: «Мы не дадим им чинить расправу!»
Я не уточнял, что это значит, но коль сказано: «мы», значит, это может быть вплоть до Щербицкого. Что, кстати, так и вышло. Добрик входил в состав Политбюро ЦК Компартии Украины и, естественно, был близок к Владимиру Васильевичу Щербицкому. Да и вообще Виктор Федорович был активный, с напором человек, весьма целеустремленный и обязательный.