Страница 54 из 67
– Что еще такое? Что тут без меня произошло? – вошедший Виконт обвел взглядом комнату.
Лулу самой стало удивительно, чего она испугалась? Свеча погасла… Подумаешь!
– Огонь какой-то… – попыталась она все же объяснить.
– Огонь? Ты обожглась?
– Нет. Я так просто, кажется, испугалась.
– Чего? Ну, ладно, оставим эти глупости. Бери, – он протянул ей золотистый брусочек.
– Сыр. Хлеба не нашел. Кот, которого я побеспокоил, до сих пор орет в кухне. Голову я чуть не расшиб о полку. Свою голову, я имею в виду. На кота – наступил.
– Вам больно? Надо поскорее монетку-пятак положить!
– Чуть не расшиб, я сказал. Если бы это свершилось, то с тобой, виновницей моих злосчастий, я бы поговорил по-другому.
– Вы и так, с таким серьезным тоном сегодня, я вас с ним и не слышала еще!
– Ну и как, нравится? А я способен и на большее. Кстати предлог «с» здесь не при чем. «Вы говорите сегодня серьезным тоном». Вот как надо!
Лулу согласно кивнула и предпочла сменить тему:
– Какой вкусный-вкусный сыр!
Виконт выудил из розового конверта лист, пробежал глазами и усмехнулся: – Весьма интересное послание. Как думаешь, о ком?
– О вас? Почитайте мне, пожалуйста, можно?
– Можно,– с готовностью ответил он, – почитаю.
Он боком присел на стол и с выражением отчаяния и обреченности прочел следующее:
«Любезные родственники!
Сестра Евдокия, невестка Домна Антоновна, дети!
Вчера, в гимназии Берберова произошло происшествие, которое вопиет к небесам! Увы, содеяно оно нашей бедной, не осененной божьей благодатью, заблудшей овечкой, Александрой. Я была призвана ее удрученной наставницей, ибо другие родственники детки в удалении. И вот, пишу вам, скорбя всем сердцем.
Я долго щадила вас, а также уповала на раскаяние заблудшей овечки. Увы, такового не последовало: она с преступной настойчивостью преследует госпожу Флигелеву – даму с весьма высокими и ярко выраженными моральными принципами. Вчера неучтивость злосчастной детки перешла все границы: на досточтимейшую госпожу ею был обрушен град оскорблений, на кои та смиренно отвечала лишь зажатыми ушами». – Тут Виконт, как бы, слегка подавился, но чуть помедлив, продолжал еще более обличающим тоном:
– «Тем не менее, наиболее вопиющее из сказанного было ею донесено до меня в целости и сохранности, и поразило своей недостойностью и крамолой. Почтенная наставница была обвинена не боящейся кары Всевышнего деткой в несправедливости и злонамеренности. Я страшусь подумать, чего заслуживает нечестивица!
И все же молю вас о снисхождении к блуждающей впотьмах Александре, хотя не в одной дерзновенности к госпоже Флигиле-вой она повинна. На уроках ею неуместно читаются книжки ци-вильного содержания, в коридорах она предается передразниванию классной дамы и даже (Прости меня, Боже!) изображению позорных номеров местного цирка.
Я денно и нощно молюсь за спасение нашей детки и надеюсь, с Божьей и вашей помощью привести ее к смирению и покорности!
Молящая Вседержителя за вас, Софья».
Во время чтения Лулу несколько раз порывалась вмешаться, но Виконт останавливал ее движением руки.
– Госпожа Флигелева! Это же Мария Михайловна!– вскричала она, как только он закончил чтение, положил письмо в карман и посмотрел на нее, склонив голову к плечу. – Вот скажите, знаю я французский язык?
– Ну, предположим.
– Разве плохо?
– Знаешь.
– Она мне только четверки ставит! Ну, пусть. Но я обнаружила в классе таких девочек, которые совсем не знали, и чуточку позанималась с ними. Они так хорошо ответили, а она даже не послушала, а про помощь разузнала и устроила крик! – Лулу продолжила, выделяя все гласные, как Мария Михайловна, – «Курнакова! Может, мне закончить учительскую работу? Наконец-то вы облегчили мне жизнь! Вы, надо понимать, теперь госпожа преподавательница!» Я только чуть-чуть пререкнулась, что я не ей, а девочкам помогала, а ей бы помогать никогда не стала! А она вызвала Софью Осиповну. Зачем? Она же не моя родительница?
– Мда. Отношения, я вижу, у тебя с этими дамами накаленные. Но неужели у тебя по французскому не высший балл?
– Только четыре шесть раз. Это не высший. Но я ведь не отвечаю совсем ничего…
– То есть как? Ты еще и бойкот объявила этой Марии?
– А вы, Виконт, когда-нибудь учились в гимназии?
– Что, на мне настолько незаметны следы образования?
– Я подумала, может быть, вас учил дома кто-то очень умный… Если бы вы меня всегда учили, на мне тоже были бы заметны следы…
– То есть, заметно образование, хочешь сказать. Но я меньше всего хочу быть причиной твоего нежелания учиться в гимназии. Один человек никогда не сможет столько дать... Так. Дальше нам на кусочке сыра не продержаться. Пошли завтракать.
В доме давно уже хлопали двери. Из столовой слышались голоса и звон посуды. Когда Лулу, забежав наскоро к себе, явилась к общему столу, товарищ по заутреннему бдению уже сидел между Доминик и Дмитрием, а ей пришлось опять устроиться возле тетки.
Он рассказывал мальчикам, по-видимому, о поездке, но Лулу не могла поймать нить. Тем более, что разговор шел о линии Румынского фронта, полках и других вещах, малопонятных ей. Отправив позавтракавшего Коко с бельгийкой в спальню, к разговору подключилась мать. Она выглядела весьма довольной и стала спрашивать Шаховского о какой-то коляске. Братья и маман разговаривали с Виконтом наперебой и все были очень оживлены…
Лулу же потихоньку, чтобы никто не заметил, пошла грустить в сад, вовсю ругая себя. Вместо того, чтобы расспросить его, где же он был и что интересного видел, она болтала всякую ерунду, предстала неумехой и неучем, да еще и разбудила его после тяжелой зимней дороги ни свет, ни заря. Одним словом, повела себя хуже и глупее всех. Она закуталась в платок и вышла на аллею перед домом. Рекс встретил ей радостным «а-гав». Припадая передними лапами к земле, звал играть. Она, глотая слезы, села прямо на снег, и потянула пса за ошейник. Рекс немедленно, с заливистым лаем повалил ее навзничь. У Лулу не было настроения резвиться, и она только отпихивала игриво взвизгивающую собаку. Наконец, Рекс отскочил. Она стала отряхивать снег. Рекс залаял еще громче и бешено завилял хвостом. Но подошедшего Виконта с ног сбить не попытался, а только носился вокруг, иногда подбегая и обнюхивая его сапоги.
– Для того ты будила меня посреди ночи, чтобы потом бросить на целый день? Дела я, спасибо тебе, переделал спозаранок.
Лулу виновато взглянула: распахнутая бекеша надета прямо на рубашку, соперничающую цветом со снегом вокруг, голова непокрыта, но лицо свежее, как будто никто и не будил его в ужасную рань. Чтобы что-то спросить, пока не придумала другого, она сказала:
– А почему Рекс на меня прыгает от радости, а на вас нет?
– Потому что позволяешь. Что за непочтительная радость?
С почтительной радостью было плохо не только у Рекса, и Лулу опустила голову, а Виконт, как ни в чем не бывало, продолжал:
– Хорошо, что я глянул в окно. Мы же что-то искали в саду вчера. Нашли?
Повинуясь ходу своих мыслей, Лулу спросила:
– А если бы я жила просто, без каких-то скандалов, вам бы больше нравилось со мной говорить? Вы бы меня не ругали?
– Ругал? Ты имеешь в виду мое утреннее ворчание? Я шутил!
– Сначала шутили, а после прочтения письма стали ко мне плохо относиться. И за столом даже не посмотрели! – Лулу готова была заплакать, вдруг поняв, что ничего важнее в мире, чем его отношение, для нее нет.
–Ты как-то болезненно все воспринимаешь, – он повернулся к собаке. – Рекс! Хватит, набегался! Домой!. – Собака трусцой припустила к дому.
–А вечером я уезжаю….
–Все. Довольно об этом. Категорически. Тем более, не будем терять время. Пошли, поищем вчерашнюю потерю еще. Что это было?
– Снежная баба… Виконт! – она остановилась и, волнуясь, посмотрела на него. – Можно, я вам стихотворение расскажу? Только оно такое… взрослое…
Виконт засмеялся: