Страница 24 из 43
Вылетела из мрака веревочная петля‚ захлестнула поперек груди‚ потащила на животе‚ пятками вперед‚ а он цеплялся за кусты‚ за корни‚ за землю – пригоршни полные травы‚ злостно сопротивлялся запланированному похищению.
Сунулась из темноты увесистая дубинка‚ ударила по голове зло‚ с оттяжкой‚ с хаканьем от натуги, и рухнули стены‚ опали оболочки‚ невозможное стало на время возможным.
Вот он пришел‚ наконец‚ твой великий день прорыва в невидимое. Так иди же туда‚ так входи же туда‚ не трать попусту жизнь‚ не теряй редкостный шанс‚ у других и того нету: время разворачивать знамена...
6
...тихо вокруг. Это герои спят...
Вздыхала труба медленно и басовито‚ будто дышало через силу большое грустное животное: слон‚ кит‚ бегемот-переросток‚ одинокий тюлень на льдине.
Охала труба глубинно и затаенно‚ будто роняла густые‚ тягучие‚ ртутью налитые переливчатые капли на медный отзывчивый поднос.
Прощалась труба тоскливо и жалостливо‚ будто погребала дорогого и близкого‚ единственного и невосполнимого.
...белеют кресты. Это герои спят...
Он открыл глаза... и ничего поначалу не увидел‚ ровным счетом ничего: стоило ли их открывать?
Веселенький ситчик был наброшен на окрестности. Тугой‚ накрахмаленный ситчик в меленьких цветочках‚ и складки его образовывали ложбины‚ увалы‚ извилистые овраги‚ топорщащийся над окрестностью косогор. Здесь не было крупных маков‚ садовых ромашек‚ гигантов-колокольчиков: крохотное‚ точечное‚ невидными пятнышками‚ как склон горы в каком-нибудь Карадаге‚ весной‚ после дождей‚ когда манило упасть в травяное многоцветье‚ кубарем покатиться по склону‚ повизгивая‚ постанывая от наслаждения‚ и раскинуться привольно‚ лицом в травы‚ захлебываясь щемящим восторгом.
Этого и теперь хочется.
На самой вершинке косогора сидел долгожданный одиночка и старательно дул в огромный‚ мятый‚ местами в прозелени геликон. Толстый медный удав переплетал его тело‚ и страшно было подумать‚ что может случиться‚ если геликон вдруг пошевелится и сожмет на секунду объятия. Рядом – стоймя на косогоре – стояло клетчатое старомодное демисезонное пальто‚ застегнутое на все пуговицы‚ горлом воротника таращилось в небо.
Он дул не спеша‚ одинокий человек‚ в полное свое удовольствие‚ а потом с жалостью оторвался от мундштука и заговорил замедленно‚ с видимым усилием‚ что изобличало долгое отсутствие разговорной практики:
– Когда бросают бомбы. От взрыва вздрагивают мертвые. Первым делом, мертвые в могилах. Потом остальные.
Глаза пристальные‚ в точку. Ямочки на небритых щеках. Губа кверху‚ как в начале улыбки.
– Но я же копал! – взволновался сегодняшний старик. – Я так копал – до мозолей на руках! А голову... Голову я похоронил еще глубже‚ в корнях у березы: в землю на три штыка.
– Тихо‚ – прикрикнул тот. – Тихо вокруг. Это герои спят.
Снова присосался к мундштуку. Раздул впалые щеки. И поплыли над землей плавно и не спеша – пузатыми кучевыми облаками – друг следом за дружкой – емкие‚ тяжелые‚ переливчатые клубы похоронных звуков.
...на сопках Манчжурии воины спят. Могилы хранят покой... пам-пам-пам...
Но вот он замер на косогоре. Задрожал заметно с головы до ног. Зашевелил кончиком носа‚ вынюхивая опасность. Над веселеньким ситчиком буйного цветения. Над впадинами-ложбинами тугих накрахмаленных складок. Весной. После дождей. В каком-нибудь Карадаге.
– Я вас нашел‚ – сказал инвалид. – Боже мой‚ вот я вас и нашел!
А тот нервно:
– Тихо? Тихо вокруг? Ветер туман унес?..
Нырнул головой вперед в спасительное демисезонное пальто‚ запахнул за собой клетчатую полу‚ и геликон сунулся из воротника разинутой глоткой‚ закрутился по сторонам‚ высасывая подозрительные звуки.
– Да‚ – сказал геликон. – Опасения подтверждаются. Граждане‚ воздушная тревога!
Пробился через расстояния тонкий игольчатый зуд‚ загустел‚ заматерел‚ налился басами‚ завопил обломно громовыми раскатами‚ припластывая к земле‚ и оборвался‚ как не было. Зависла бомба над самыми головами‚ затихла напоследок: висит – издевается‚ отчего-то не взрывается.
– Можно и я к вам? – попросился старик. – Можно и мне?..
А из рукава табличка: "Нельзя".
Взревело снова‚ разваливая окрестности‚ понеслось кверху‚ слабея и утихая‚ оборвалось в невозможных далях‚ и снова зазудело‚ загустело‚ обвалилось на головы. И опять вверх‚ утихая. Вниз‚ нарастая. Вверх-вниз‚ вверх-вниз: адская потеха – бомба на резиночке.
И было так долго.
Шелохнулся геликон‚ пошарил вокруг разинутой глоткой‚ послушал временную тишину:
– Опасность миновала. Отбой.
И табличка из рукава: "Можно".
– Не пойду‚ – сказал инвалид. – Не больно и хотелось.
Отвернулась понизу клетчатая пола‚ одинокий человек поманил изнутри‚ и он шагнул‚ позабыв про обиду.
Там‚ внутри‚ приятный полумрак‚ полка с книгами‚ плитка с чайником‚ кресло-качалка‚ и геликон повис в воротнике‚ мундштуком нацелился удобно: подходи и дуй. А по стене посекшийся шелк подкладки‚ надорванный карман‚ зашпиленный английской булавкой‚ простроченные зевы рукавов‚ позабытый нафталинный уют. Да стоял стоймя тяжелый бараний тулуп‚ опоясанный кушаком и застегнутый на большую костяную пуговицу.
– Это мое старое заслуженное пальто‚ – говорил с нежностью хозяин квартиры. – Столько поработало на веку, жалко выбрасывать. Жизнь в нем прожил. Спал под ним. Отсиживался и отстреливался. Дрожал от холода и от страха.
– А тулуп?
– Тулуп – потом.
Он уже сидел в кресле-качалке‚ хозяин квартиры:
– Я ждал вас. Не знаю зачем‚ но я вас ждал. Поговорим?
– Поговорим.
– Меня гоняли. Всегда и отовсюду. Жена – из дома. Соседи – с лестницы. Старики – со двора. Милиция – с бульвара. Только сяду‚ оближу мундштук: "Тихо вокруг. Ветер туман унес..."‚ а они бегут‚ руками машут... Поговорим?
– Поговорим.
– Я уходил далеко от дома‚ к самой железной дороге‚ садился на косогоре и не сходил с него сутками. Я брал с собой еду и кофе в термосе. Играл без сна и отдыха: "Тихо вокруг. Это герои спят..."
И замолчал.
– Поговорим? – попросил старик.
– Поговорим. Мне улыбались машинисты паровозов. По мне они определяли‚ какой это перегон. Меня узнавали пассажиры. По мне они угадывали‚ какая теперь станция. Меня не трогали. Не мешали.
– И тогда?
– И тогда город пришел ко мне. С улицами-домами-машинами. Этого я уже не стерпел. Я ушел от них в невидимое. С геликоном и косогором.
– Как это удалось?
А тот туманно:
– За всё в жизни надо платить. Помолчим?
– Помолчим.
... могилы хранят покой... пам-пам-пам...
Он выходил из госпиталя ранним предрассветным утром‚ в зыбкий час противоборства света и тьмы‚ когда по палатам умирали раненые‚ которым не под силу пробиться в зачинающийся день‚ и задавленно плакали в подушку их соседи‚ чья очередь была назавтра. Он выходил по утрам с большой плетеной корзиной‚ прикрытой чистой холщовой тряпицей‚ и шел быстро‚ ходко‚ размашисто до первого леска‚ лощины‚ любого укрытого места. Была у него лопата – рыть ямы‚ был острый прикладистый топорик – рубить ветки с корнями. Он походил на опытного грибника‚ что торопится спозаранок обежать заветные места‚ пока не опередили другие‚ но только лопата настораживала‚ да топорик‚ да оттягивающая плечо корзина‚ с которой возвращаться бы ему назад‚ а не выходить из дома на промысел. В корзине лежали у него под тряпицей ноги и руки‚ отпиленные в операционной‚ и он уходил далеко‚ за край видимости‚ каждым почти предрассветным утром‚ останавливался на время‚ копал яму и шел дальше: сеятель‚ что закладывал в землю бесполезные саженцы‚ которым не суждено прорасти. Он возвращался налегке с пустой плетеной корзиной‚ как грибник с неудачного похода‚ и холщовая тряпица за ненадобностью скомканной валялась на дне. Он возвращался к концу завтрака‚ когда умерших за ночь уже вынесли из палат‚ и врачи с сестрами лениво принимались за очередной день‚ чтобы закрутиться в суматошной гонке‚ исходом которой будет раннее‚ предрассветное утро и плетеная корзина доверху...