Сашенька

народа»;

Мендель уже в застенках Лубянки, а родителей Вани,

вероятно, арестуют сразу после их с Ваней ареста.

— В таком случае Снегурочку с Карло нужно отослать

из города, — заявил Сатинов. — Немедленно. Лучше

прямо завтра. На юг. У меня есть друзья, которые

помогут. Помните, я долгое время работал в

Закавказском комитете? В деревнях живут простые

люди, им чужда политика. Временами я был крут, когда

там работал, я ломал врагам хребты, но, когда мог,

помогал народу.

— Кто эти люди? Что станет со Снегурочкой и

Карло? — билась в истерике Сашенька: она, широко

открыв рот, хватала им воздух, но не могла

надышаться.

— Сашенька, тебе придется мне довериться. Я для

Снегурочки почти как второй отец. Ты мне веришь?

Она кивнула. Сатинов был их последней надеждой.

— Хорошо. Они должны тайно уехать на юг. Я сам

сегодня ночью туда отправляюсь, но с ними поехать не

могу. Кто-то заслуживающий абсолютного доверия

должен сопровождать их «на отдых» — в этом нет

ничего подозрительного. Потом этот человек передаст

детей другим людям, о которых я говорил.

— Ванины родители?

— Да. Моя мать любит их… — с жаром подхватил Ваня.

— Нет, — отрезал Сатинов. — Они на Грановского.

Они

постоянно

под

наблюдением.

Они

неблагоразумны, и прости, Ваня, маниакально и тупо

преданы партии — опасное сочетание.

— Ты знаешь… человека, который мог бы повезти

детей в такое путешествие, был бы добр, внимателен

к таким миленьким… таким ангелочкам? — спросила

Сашенька.

Сатинов взял Сашеньку за руки и пожал.

— Не казни себя. Да, я обещаю, Сашенька, я знаю

человека, с кандидатурой которого ты согласишься. Но

даже ему будет неизвестно, где потом окажутся дети.

— Они станут жить вместе? Пожалуйста, скажи, что

вместе.

Они любят друг друга. Они нужны друг другу, и

без нас… Ираклий отрицательно покачал

головой.

— Нет. Если бы они попали в детдом НКВД для детей

изменников Родины,

их бы разлучили,

имена

изменили. Кроме того, могут объявить всесоюзный

розыск: искать брата и сестру, — их найдут. Безопаснее

их разлучить. Сейчас тысячи бездомных детей, даже

миллионы, их полно на вокзалах.

—

Но это означает, что они потеряют не только

родителей, но и последнюю родную душу. Они

перестанут быть одной семьей. Ваня, я этого не

переживу. Я не смогу на это решиться. Сможешь, —

отрезал Ваня. — Сможешь.

— Их поселят в разных семьях, — продолжал

Сатинов. — У меня есть на примете простые бездетные

люди, никоим образом не замешанные в политике,

очень порядочные. Если вы вернетесь, если за этим

ничего нет, если вас просто отправят в ссылку и вы

долго не сможете жить в Москве, — обещаю, потом

вы получите своих детей! Они приедут к вам, где бы вы

ни находились. Но если нет, если все настолько плохо…

— Скажи мне, пожалуйста, что это за семьи? Кто

они? — надтреснутым голосом молила Сашенька.

— Никто не будет знать, где они живут, только я

один. Помощь детям «врагов народа» может нам всем

стоить головы. Но я помогу, Сашенька. Документы

будут утеряны, дети исчезнут. Вы не одни. Многие в

1937 году отослали своих детей из города. Вот что я

предлагаю. Если вы согласны, клянусь, я буду

приглядывать за вашими детьми до последнего

вздоха. Это станет смыслом моей жизни. Но на это

необходимо решиться прямо сейчас.

Ваня с Сашенькой обменялись взглядами. Наконец

она повернулась к Сатинову.

— Ой, Ираклий, — выдохнула она и кивнула.

Она попыталась обнять Сатинова, но он отшатнулся;

ей были понятны его чувства, она сама их испытывала.

Когда их обреченные друзья в тридцать седьмом

ходили по тонкому льду, ожидая ареста, она избегала

их как зачумленных, потому что в те времена

подобные знакомства могли оказаться фатальными, —

как однажды сказал Сатинов, «предательство —

удивительно заразная болезнь». Теперь она была

зачумленной, а ее дорогой друг помогал ей.

— Спасибо, — тихим голосом сказала она. — Ты

порядочный человек, настоящий коммунист.

—

Поверь, я не такой хороший, — ответил Сатинов.

Она вновь потянулась к нему, но он высвободил руку

из ее пальцев и встал. Этот жест испугал ее больше

всего. Настоящее было туманным. Он решил спасать

будущее. — Ладно. Сначала мне нужно дать

телеграмму. Сегодня ночью соберите детей. Вы

можете отослать их из дома в любое время начиная с

завтрашнего утра. Или можете дождаться, пока одного

из вас арестуют и вы узнаете больше. Тебя завтра

направляют в Сталинабад, да, Ваня? Но если тебя

арестуют, ты сможешь отправить жене весточку? Я

выезжаю сегодня ночью спецпоездом и завтра буду в

Тбилиси. Я возглавляю комиссию ЦК и целый месяц

проведу на юге. И это настоящая удача, это значит, что

я смогу вам помочь. Подробности телеграммой. Это

важно: если вас арестуют, мне понадобится некоторое

время, чтобы пристроить детей, пока их не начали

искать компетентные органы. Ваня, ты понимаешь, о

чем я. Выбросьте из головы саму мысль о

самоубийстве. Прикройте меня, чего бы это ни стоило,

я все сделаю. Теперь пункт первый. Каролина сможет

отправиться с детьми в путешествие?

Каролина шагнула из тени.

— Разумеется.

Сашенька посмотрела на эту худую как жердь немку

из Поволжья.

— Каролина, ты слышала, о чем мы говорили? Ты все

слышала? Каролина кивнула, снедаемая страхом,

Сашенька задавалась вопросом, а не предаст ли их

Каролина. Откровенно говоря, они не

могли никому доверять.

— Я пойду с этими детьми даже на край света, —

сказала нянечка с немецким акцентом.

У Сашеньки навернулись слезы. По неумолимой

решительности в глазах Каролины, по сжатым губам

она поняла, что няня стала невольной свидетельницей

их страданий.

— Тогда иди к нам, — пригласила она. Различия

между хозяевами и прислугой были в секунду

отброшены, власть спасти (или уничтожить), данная и

тем и другим, уравняла их.

— Каролина, — сказал Сатинов. — Ты понимаешь,

что происходит. Меня здесь не было. Ваня, Сашенька,

последний раз мы встречались за обедом на

Грановского, я был с женой. О политике не говорили.

Мне ничего не известно о вашей судьбе. Вы должны

забронировать для Каролины билеты как можно

скорее. Позвоните на станцию, время работает против

нас, звоните сейчас, немедленно.

Он положил на стол две метрики.

— Это бумаги на двух сирот из детдома имени

Дзержинского. Вы, Каролина, можете ехать по своим

документам, но билеты на детей берите на чужие

имена. Сейчас на вокзалах и в поездах постоянные

инспекции. Сашенька, уничтожь их метрики, не

оставляй на даче!

— Куда мне ехать? — спросила Каролина. — Я

могла бы забрать их к себе в деревню.

—

Это вариант, но вас могут найти даже там, —

возразил Сатинов. — По Ростову прокатилась волна

арестов поволжских

немцев. Сядете на поезд

Москва—Баку—Тбилиси, что отходит от Саратовского

вокзала. Выйдете в Ростове, там на ваше имя —

Гюнтер, я не ошибаюсь? Каролина Гюнтер? — у

начальника станции будет лежать записка. Или вас

встретит

человек.

После

этого,

Каролина,

возвращайтесь к себе в деревню. Понятно?

Сашенька отметила, что Сатинов избегает смотреть

своим старым друзьям в глаза; он поцеловал ей руку