Сашенька

О спящих в доме детях.

Наконец Ваня встал. Он был пьян. Его глаза сияли, он

притянул Сашеньку к себе, поднял ее над землей.

Впервые за долгое время она была благодарна за его

прикосновение. Она видела кроликов в клетке, пони,

мирно пасшегося за забором, — но они с Ваней были

одиноки как никогда.

— Я могу с тобой развестись, — сказала она. — Никто

не узнает. Давай разведемся, и ты от меня

избавишься. Дай мне развод! (Еще час назад это

казалось фантастикой — убежать с Беней, но сейчас

— днем Страшного суда.) Я поступила гадко! Мне

очень жаль, очень…

—

Прекрати, — прошептал Ваня, прижимая жену

крепче. — Я, конечно, зол на тебя, дура. Но у нас нет

времени на обиды. Ради бога, объясни, что ты имеешь в

виду?

—

Им все известно — и это лишь моя вина, — сказал

он.

— Прошу тебя! Объясни по-простому, что происходит?

Он внезапно обнял жену, поцеловал ее шею, глаза,

волосы.

— Меня

отстранили

от

расследований

по

Наркоминделу и посылают проверять работу наших

товарищей в Туркестане, в Сталинабаде.

— Я поеду с тобой. Мы можем жить в Сталинабаде

вместе.

— Сашенька, соберись. Меня могут арестовать на

вокзале. Могут прийти за мной сегодня вечером.

— Но почему? Это же я совершила проступок… Я

умоляю о прощении, но какое это имеет отношение к

политике?

— Гидеон, Мендель, теперь Беня Гольден — что-то

происходит, Сашенька, а я не понимаю что. Может, у

них что-то есть на твоего писателя? Может, этот

ублюдок связан с иностранными шпионами? Но у них

есть что-то и на меня, и на тебя. Я не понимаю, что

именно, но я знаю, это может погубить нас всех.

Потом он повернул ее к себе, его встревоженное

лицо было мертвенно-бледным в мерцающем свете.

— У нас, возможно, нет больше времени. Что

будем делать? Нереальность происходящего

раздавила Сашеньку.

Несколько дней назад в ее доме с наркомом НКВД,

товарищем Берией, был сам товарищ Сталин. Звезды

эстрады и кино пели у них на даче; Ваня пошел на

повышение; товарищ Сталин высоко оценил ее

журнал, отвешивал ей комплименты и потрепал

Снегурочку по щеке. Нет, Ваня ошибается. Это все

неправда. Сердце учащенно забилось, в глазах

зарябило.

— Ваня, я боюсь.

Они сидели на веранде, очень близко, щека к щеке,

рука в руке, ближе, чем во время медового месяца,

когда они были молоды и влюблены. Они были уже не

просто муж и жена.

— Сашенька, я тоже напуган. Нужно подумать, что

делать.

— Ты серьезно думаешь, что за нами придут?

— Не исключено.

— Неужели не к кому обратиться? Ты звонил

Лаврентию Павловичу? Ты ему нравишься. Он доволен

твоей работой. Ты даже играл в баскетбол за его

команду. А Ираклий? Он знает все, его любит сам

Сталин. Он нам поможет.

— Я уже им звонил, — ответил Ваня. — «Товарищ

Берия не может подойти к телефону», — ответили у

него в приемной. Ираклий еще не перезванивал. Но это

ничего не значит. Берия может быть у своей пассии, а

Ираклий обязательно перезвонит.

— Нам нужно решить, что предпринять уже сегодня.

Могут арестовать меня, или тебя, или нас обоих. Кто

знает, какие признания выбили из Менделя или твоего

чертова писателя?

— Но их уж точно не заставят ничего выдумывать!

— Господи, спаси нас! — воскликнул Ваня. — Ты что,

серьезно? У нас в органах есть поговорка: «Дайте мне

человека, и уже к завтрашнему утру он у меня

признается, что он — английский король!» Ты веришь

всем признаниям в суде? Веришь, что Зиновьев,

Каменев, Бухарин — террористы, убийцы, насильники и

шпионы?

— Верю. Ты говорил мне, что они настоящие враги,

по духу, по сути своей.

— Да-да, они настоящие враги. Они подонки. Враги

народа по своей сути. Они утратили веру в дело

партии, а вера — это главное. Но… — Он покачал

головой.

— Вы избиваете людей, чтобы они оговорили себя, —

да, Ваня?

— Ради дела партии я готов на все, я делал все. Да. Я

знаю, как сломать человека. Некоторые ломаются как

спички, другие скорее умрут, чем скажут хотя бы

слово. Но лучше расстрелять сотню невиновных, чем

упустить шпиона. Даже тысячу.

— Боже, Ваня! — Сашеньке вспомнились Бенины

слова и выражения. Он знал, что делал Ваня по ночам,

пока она, она…

— А чем, ты думала, я занимался? Моя работа

проходит под грифом «совершенно секретно», но тебя

больше устраивало закрывать на все глаза.

— У партии есть право уничтожать врагов. Я знала,

что случались ошибки, но цель оправдывает средства.

А что, если мы стали одной из таких ошибок? Я верю

в партию и Сталина. Это дело всей моей жизни. Ваня,

а ты продолжаешь верить в дело партии?

— После того, что я для нее сделал, я просто обязан

верить.

Если меня сегодня расстреляют, я умру коммунистом, а

ты?

— Умру? Я не могу умереть. Я не могу исчезнуть! Я

жить хочу.

Я люблю жизнь. Я сделаю все, чтобы выжить.

—

Умерьте свой пыл, дорогой товарищ Песец! —

Его новый намек на конспирацию вернул Сашеньку

назад, в Петроград 1916 года, когда Ваня еще был

молодым ярым большевиком — именно эта черта

когда-то и привлекла Сашеньку. — Успокойся! Мы не

умрем, но нам необходимо обдумать, что делать.

Если за нами придут, ни в чем не признавайся. В этом

вся соль. Если ты ни в чем не сознаешься, тебя не

тронут. Что бы с тобой ни делали, ни в чем не

признавайся!

— Я не уверена, что смогу вынести боль, —

дрожащим голосом сказала Сашенька. — Ваня, у тебя

же есть дома револьвер?

Ваня убрал со стола свою фуражку. Под ней лежал

наган. Сашенька положила ладонь на прохладную сталь.

Это напомнило ей о

«бульдогах», которые она передавала по поручению

партии в Петрограде. С каким желанием и гордостью

она носила этот пистолет! Как восхищалась Ваней,

крепким работягой с ладонями, похожими на

кувалды, дерзким лицом и карими глазами! Кем он

стал? В кого они оба превратились?

— Мы могли бы застрелиться сегодня ночью, Ваня. Я

могла бы застрелиться, ты бы избавился от меня. И был

бы чист. Я готова на это, если ты только скажешь…

— Это первое, что приходит в голову. У нас есть

пистолет и есть сегодняшняя ночь. Но ты только

представь, что на нас ничего нет! Тебя будут бить и

унижать. Но если ты не признаешься, потом спросят:

«Она что-нибудь подписала? Нет? Что ж, может, она и

не враг вовсе». И в результате тебя освободят. Ради

нас, ради жизни, ради детей.

Детей! Они едва не забыли о своих детях. Смерть,

жестокость и неизбежность того, что их может не

стать,

были

настолько

пугающими,

настолько

неотвратимыми, что они думали лишь о себе. Как она

могла быть такой эгоисткой?

Она бросилась в дом, Ваня за ней. Они ворвались в

комнату, где спали Снегурочка и Карло. Держась за

руки, родители с тоской смотрели на Снегурочку, на

белокурые кудряшки, разметавшиеся по подушке.

Девочка спокойно спала, свернувшись калачиком,

подложив под щеку свою нелепую розовую подушку.

Карло

лежал

голенький,

на

животе,

волосы

взъерошены, ручки и ножки согнуты, как у младенца,

под головой любимый плюшевый кролик.

В горле запершило. Сашеньке не хватало воздуха в

этой темной теплой комнате, где витал особый запах