Сашенька

«товарищ» — значит, они просто ищут на него

компромат. Эти палачи всегда пытаются приплести

громкие имена к своим выдуманным заговорам.

Именно поэтому старые приятели и донесли на

Гидеона: НКВД давало ему понять, что он ходит по

тонкому льду. Ладно, он сдался, они поимели его, и

это здорово! Сейчас все ходят по тонкому льду. В

новой России каждая живая душа принадлежит

Сталину и партии.

— Товарищ Мендель фигурирует и во многих

признаниях обвиняемых. Он вспоминает о своем

революционном прошлом, о работе в подполье? О

своей роли в 1905 году? О ссылках? О Баку? О

Петрограде? О начале 1917 года? Хвастается своими

подвигами?

— Постоянно. Аж противно. — Гидеон, сложив руки

на круглом животе, так неожиданно и от души

рассмеялся, что молодой следователь не смог

удержаться и тоже рассмеялся высоким гнусавым

смехом. — Я все его истории уже знаю наизусть. Он

не столько хвастается, сколько бубнит и бубнит.

— Хотите еще чаю, гражданин Цейтлин? А печенья?

Фруктов? Мы очень ценим такие разговоры по душам.

Что же, расскажите мне эти истории.

Молодой человек раскрыл карты. Гидеон осмелел.

— Я с удовольствием расскажу старые истории, но

если вам нужен информатор, боюсь, я не подхожу для

такой работы…

— Я вас прекрасно понимаю, — мягко ответил

Могильчук,

собирая

бумаги.

Оттуда

выпала

фотография. Сердце Гидеона защемило. Это был

снимок

Муши,

его

любимой

дочери,

которая

прогуливалась с Ровинским, режиссером театра имени

Ленинского комсомола. Ровинский исчез в 1937 году.

Следователь быстро подобрал выпавший снимок, и тот

исчез у него в папке.

— На снимке была Мушь! — воскликнул Гидеон.

— Со своим любовником Ровинским, — добавил

Могильчук. — Вам известно, где сейчас Ровинский?

Гидеон покачал головой. Он ничего не знал о

личной жизни Муши — дочь так была похожа на отца.

Он обязан защитить свою дорогую девочку.

Могильчук не стал отвечать на свой вопрос. Он

лишь развел руками, как будто просыпал песок сквозь

пальцы.

— Вы хотите, чтобы я рассказал все байки Менделя?

— уточнил Гидеон. — Это займет всю ночь!

— Государство предоставит в ваше распоряжение

целую вечность, если нужно. Вы мечтаете о Маше, о

своей кошечке? Она слишком молода для вас и так

требовательна! Она доведет вас до сердечного

приступа. Нет, для вас безопаснее думать о своей

дочери, когда будете рассказывать истории Менделя.

20

Прошло два дня. Сумерки упали на Патриаршие

пруды. В духоте и полумраке вокруг прохладных

прудов, держась за руки, прогуливались влюбленные

парочки. Гравий хрустел у них под ногами, раздавался

смех, кто-то играл на аккордеоне. Два старика, сидя

совершенно неподвижно, не сводили глаз с шахматной

доски.

Сашенька в белой шляпе и облегающем кремовом

платье купила два мороженых, одно протянула Бене

Гольдену. Они шли чуть в стороне друг от друга, но

внимательный глаз сразу бы заметил, что они

любовники, поскольку их тела двигались в унисон, как

будто связанные невидимой нитью.

— Ты работаешь? — спросила она.

— Нет, фактически мне нечем заняться, к тому же у

меня нет денег. Но, — тут он перешел на шепот, — я

целыми днями исписываю твою великолепную бумагу!

Можешь принести еще? Я так рад тебя видеть. Я так

хочу поцеловать тебя, насладиться тобою.

Прикрыв глаза, Сашенька вздохнула.

— Мне продолжать?

— Не могу поверить, что мне хочется это слушать, —

но так и есть.

—

Я собираюсь сказать тебе нечто бредовое. Хочу

сбежать с тобой к Черному морю. Хочу бродить с

тобой по набережной Батума. Там есть шарманка, на

ней можно играть наши любимые романсы, я бы

подпевал. А когда зайдет жаркое тропическое

солнце, мы сидели бы в кафе Мустафы и целовались.

Никто бы нам не мешал, а в полночь старые знакомые

татары повезли бы нас на своей лодке в Турцию…

— А как же мои дети? Я никогда их не брошу.

— Знаю, знаю. Это в тебе и привлекает.

— Ты бесстыжий развратник, Беня. Зачем я с тобой?

— Ты чудесная мать. Я всю жизнь вел себя

отвратительно, ты

— нет. Ты настоящая женщина из плоти и крови,

партийная

матрона,

редактор, мать, баронесса.

Расскажи, как дела в издательстве.

— Дел невпроворот. Женсовет планирует на декабрь

мероприятия к шестидесятилетию товарища Сталина,

мы

готовим

специальный

выпуск

журнала

к

Октябрьским праздникам. Мне удалось устроить

Снегурочку в «Артек», она уже мечтает о красном

галстуке. Но радостнее всего, что Гидеон вернулся

домой.

— Не исключено, что он все равно обречен! С ним,

возможно, играют в кошки-мышки.

— Нет. Ваня говорит, все будет хорошо. Товарищ

Сталин на съезде…

— Довольно

дешевой

партийной

демагогии,

Сашенька, — настоял он. — У нас нет времени

обсуждать твои съезды. Есть только сейчас! Есть

только мы!

Они свернули за угол и неожиданно оказались одни.

Сашенька взяла его за руку.

— Ты ждешь наших встреч?

— Весь день. Каждую минуту.

— Тогда почему ты такой вредный и коварный?

Зачем привел меня сюда?

Они подходили к арке, которая вела во внутренний

дворик. Убедившись, что никто не видит, Беня увлек ее

в арку, провел через двор в сад, к шаткой сторожке, в

каких пенсионеры любят хранить семена герани. Он

достал ключ.

— Это наша новая дача.

— Сарай?

Он засмеялся.

— Ты проявляешь буржуазные наклонности.

— Беня, я коммунистка, но когда дело касается

занятий любовью, я становлюсь аристократкой, хочу я

того или нет.

— Представь, что это тайная беседка князя Юсупова

или графа Шереметева! — Он отпер дверь. — Только

представь!

—

Как ты даже на секунду мог подумать, что я… —

Сашенька поняла, что те дни, когда они с Ваней жили в

спартанских условиях на двухъярусных кроватях в

крошечной комнатке общежития, давно прошли. Да,

она большевичка, но заслужила роскошь. — Тут

мерзко и воняет навозом.

— Нет, это новые духи мадам Шанель.

— А вот это похоже на грабли!

— Нет, баронесса Сашенька. Это инкрустированный

бриллиантами камертон, изготовленный для самой

государыни лучшими мастерами Дрездена.

—

А что это за отвратительное старое тряпье?

— Одеяло?

Это

мех

шиншиллы

с

шелковой

подкладкой для удобства баронессы.

—

Я сюда не войду, — твердо заявила Сашенька.

Гольден сник, но продолжал настаивать.

—

А если я скажу тебе, что это вовсе не ерунда, что

эта дверь ведет в тайный мир, где нас никто не увидит,

никто не потревожит, где я буду любить тебя больше

жизни? Знаю, это не дворец. Может, это жалкий сарай,

но здесь я хочу поклоняться тебе, холить и лелеять тебя,

не теряя ни секунды, ведь жизнь так коротка в этом

мире, полном опасностей. Может быть, это прозвучит

глупо, но я встретил тебя в расцвете лет. Я еще не стар,

но уже не мальчик и знаю себя. Ты единственная

женщина в моей жизни, женщина, которую я буду

вспоминать и на смертном одре. — Неожиданно он

стал серьезным и передал ей книгу, которую достал из-

под полы пиджака — томик Пушкина. — Я приготовил

его, чтобы ты навсегда запомнила эти мгновения.