Сашенька

перчаток. Цейтлин был приговорен по пятьдесят

восьмой статье к высшей мере наказания как троцкист,

планировавший

убийство

товарищей

Сталина,

Ворошилова, Молотова и меня.

—

Даже тебя! В скромности тебе не откажешь! —

заметил Сталин с усмешкой, но потом печально

вздохнул. — Иногда мы совершаем ошибки. В нашей

стране слишком много подхалимов. Берия уже привык к

подобным вопросам. У Сталина была превосходная

память, но даже он был не в состоянии запомнить

фамилии всех приговоренных к расстрелу. В конце

концов, он сам подписывал списки, к которым

прилагались «альбомы» — краткая биография и

фотографии приговоренных к высшей мере — 38 тысяч

фамилий «врагов народа». Около миллиона было

расстреляно с 1937 года, еще больше умерло, так и не

доехав до ГУЛАГа. Берия удивился, почему Сталин

интересуется таким забытым, отжившим реликтом, как

Цейтлин. Если только Сталин не «запал» на Сашеньку

— в этом его трудно было заподозрить. Генсек

тщательно скрывал подробности своей личной жизни, но

Берия узнал, что в прошлом у генсека было множество

амурных похождений. На ум Берии пришло еще одно

предположение. Когда-то Цейтлин имел интересы в Баку

и Тбилиси. Неужели они раньше встречались?

Как бы там ни было, иногда Сталин демонстрировал

задумчивую жалость к своим жертвам.

— Значит, Цейтлина расстреляли? — спросил он,

покачивая своей волчьей головой.

— Нет, он был в том списке из 743 человек,

который нарком НКВД 15 апреля 1937 года

подготовил для вас и Политбюро на утверждение. Вы

завизировали всем вышку, а напротив фамилии

Цейтлина поставили прочерк.

— Один из моих прочерков? — пробормотал Сталин.

Берия знал, малейший намек: один штришок,

оставленный Сталиным на листе бумаги, изменение

тона голоса, поднятая бровь, — могли изменить чью-

то судьбу.

— Да. Цейтлина не расстреляли, его сослали в

Воркуту, он сейчас лежит в лагерном госпитале с

воспалением легких, ангиной и дизентерией. Он

работает в лагерном магазине.

— Я вижу, эти буржуи продолжают выкидывать

номера, — сказал Сталин.

— Он болеет все время.

— Скрипучие ворота иногда крепче новых.

— Он может умереть.

Сталин пожал плечами, затянулся.

— Лаврентий Павлович, неужели вы полагаете, что

«бывший» Цейтлин представляет реальную угрозу?

Приезжай сегодня в Кунцево на обед. На огонек

заглянут режиссер Чиаурели и несколько лихих

грузинских актеров. Я знаю, ты занят, но если найдешь

время… Сталин бросил через стол папку, Берия понял:

это сигнал, что ему пора уходить. Встреча закончена.

17

Когда дядя Сашеньки, Гидеон Цейтлин, закончил

обед — борщ, селедка и говяжьи котлеты — за

своим столиком в Доме писателей в Москве, он надел

мягкую фетровую шляпу и вышел на согретые солнцем

улицы столицы. Он обедал со своими закадычными

друзьями: «красным графом» — покладистым, мудрым

и полным Алексеем Толстым, одним из любимых

писателей Сталина (он создавал исторические романы

о безжалостных царях); Фадеевым, много пьющим

секретарем Союза писателей; Ильей Эренбургом,

дешевым романистом, и хорошенькой дочерью самого

Гидеона, Мушью, которая теперь преподавала в

университете. Эти литературные львы наслаждались

своими привилегиями: едой, вином, дачами в

Переделкино, отпуском в Сочи, потому что они

пережили эти ужасные 1937 и 1938 годы.

После обеда Гидеон, гигант с колючей бородой,

квадратной челюстью и шаловливыми черными

глазами, прогуливался с Мушью по городу. Стояло

лето, бросались в глаза нарядные девушки.

— Мушь, ты заметила, что до недавнего времени все

одевались как чопорные монашки, — заявил Гидеон.

— Но хвала Господу, с этим покончено. Юбки

становятся короче, декольте глубже. Я обожаю лето!

— Перестать таращиться по сторонам! Папа-момзер,

—

побранила

его

дочь,

назвав

по-еврейски

«проказником», как в былые времена. — Ты уже

слишком стар.

— Ты права. Я слишком стар, но я немного пьян, да

и глаза у меня на месте. Я еще хоть куда!

—

Ты старый бесстыдник.

—

Но ты же все равно меня любишь, Мушь? —

Гидеон держал Мушь за руку. Сейчас его дочери почти

исполнилось сорок, у нее были муж и дети. Она

оставалась красавицей: черноглазая, с густыми черными

волосами и четкими скулами. Гидеон был уже

дедушкой! В мае в Москве от молоденьких девушек

никуда нельзя было спрятаться. Старый ловелас

любовался женскими ножками, обнаженными плечами,

новыми прическами — ох, он чувствовал запах их кожи,

их бедер. Он тут же решил, что должен безотлагательно

навестить свою новую любовницу Машу, девушку,

которую он привозил с собой к Сашеньке на дачу. Маша

была одним из тех очень тихих и инфантильных

созданий, с которыми было бы невыносимо скучно,

если бы не их почти сумасшедшая тяга к сексуальным

утехам. Он как раз прокручивал в голове, чем он будет с

ней заниматься, когда почувствовал, что дочь тянет его за

рукав.

— Папа! Папа!

Прямо возле них остановилась белая «эмка».

Водитель помахал Гидеону, а с пассажирского места

выпрыгнул молодой мужчина в потертом коричневом

костюме, круглых очках, с высокой прической и открыл

заднюю дверцу.

— Гидеон Моисеевич? Можно на пару слов? Это

не займет много времени.

Мушь побледнела. Гидеон тут же перестал видеть

молодых красавиц и схватился рукой за грудь.

— Если вы себя неважно чувствуете, мы можем

поговорить в другой раз, — сказал молодой человек с

тонкими рыжеватыми усиками.

— Папа, с тобой все будет в порядке? —

спросила Мушь. Гидеон выпятил грудь и

кивнул.

— Мы просто поговорим, дорогая. Увидимся позже.

«Это простая формальность, — убеждал он себя.

— Ничего страшного, через пару часов я вновь буду с

Мушью».

* * *

Когда Мушь смотрела, как отец садится в машину, ее

охватило ужасное предчувствие, что она больше

никогда его не увидит. Где сейчас ее дядя Самуил?

Исчез, нет его больше среди живых. Половина друзей

отца исчезла. Сначала их книги высмеивали в газетах,

потом их арестовывали, квартиры обыскивали и

опечатывали. Потом, когда она вновь встречала своих

друзей, они едва здоровались. На них лежала печать

смерти. Потом и их арестовывали, они тоже исчезали.

Но Гидеон перешагивал через трупы, Мушь видела,

что он мастер выживать в любых ситуациях. Он

поступал так, как должно, хотя его происхождение

вызывало крайнее неодобрение. Он был жив лишь

потому, что, как поговаривали, его произведения

нравились самому товарищу Сталину, а также

благодаря его связям с европейской интеллигенцией.

Сейчас, стоя на летнем ветру, Мушь наблюдала, как

машина, угрожающе взвизгнув тормозами, понеслась

вверх по холму на Лубянку. Когда отца увозили, Мушь

видела, как он обернулся и послал ей воздушный

поцелуй через заднее стекло.

Мушь поспешила к таксофону и позвонила своей

двоюродной сестре.

— Сашенька? Папа неожиданно заболел. — Она

знала, что ее сразу поймут.

— В какой он больнице?

— В той, что на вершине холма.

18