Сашенька

Позже,

когда

Сашенька,

положив

локти

на

подоконник,

вновь

любовалась

Кремлем,

Беня

прикоснулся к ней сзади так искусно и нежно, что она

едва узнала собственное тело. Какой ненасытной ты

оказалась! — поддразнил он ее. Кажется, он жил

радостно и своей радостью раскрасил во все цвета

радуги ее однотонный мирок.

— Значит, вот о чем столько разговоров, —

пробормотала она себе под нос.

14

Ее тело продолжало трепетать и гореть; Сашенька

пошла домой мимо Кремля, через Манеж, мимо

отеля «Националь». Когда она оглянулась на Кремль,

его восемь красных звезд напомнили ей о Бене. Она

читала в газетах, что эти звезды сделаны из хрусталя,

александритов, аметистов, аквамаринов, топазов и

семи тысяч рубинов! Да, семь тысяч рубинов в их с

Беней Гольденом честь. Она дивилась: что с ней

произошло? Она не верила в Бенину необузданную

сексуальность, как не верила в дымку, затуманившую

эту маленькую комнатку. Миновав старый университет,

она повернула на улицу Грановского. Ее розовый,

похожий на свадебный торт дом начала века, пятый

Дом Советов, находился слева. Стоявшие у здания

охранники кивнули ей. Дворник поливал из шланга

мостовую.

Сашенька прошла в квартиру на первом этаже. Не

включая

лампу, она любовалась лакированным

паркетом, от которого пахло полиролью, и отблесками

слабого света; ей нравились высокие потолки с

роскошной лепниной, смолянистый запах подаренной

правительством мебели из карельской сосны. Ее свекор

со свекровью спали за углом Г-образного коридора.

Она включила прикроватный светильник — массивный

золотистый торшер с зеленым абажуром. Сашенька

присела на секунду на кровать и перевела дух.

Неужели она предала всех, кого любит? Неужели она

может все потерять? Однако она ни капли не жалела о

содеянном.

Сашенька открыла дверь в детскую, заглянула к

малышам. А если они услышат, как от нее пахнет

грехом? Но дети спали, как ангелочки. Она убеждала

себя, что детей она не предавала. Она лишь нашла

саму себя.

Сашенька продолжала стоять и смотреть на них,

потом поцеловала Снегурочку в лобик, а Карло — в

носик. Мальчик держал в руках одного из своих

многочисленных

кроликов.

Внезапно

Сашеньке

захотелось их растормошить и поцеловать. «Я остаюсь

их матерью, я все та же Сашенька», — убеждала она

себя.

Внезапно Снегурочка, прижимая к себе подушку, села

на кровати.

— Мама, это ты?

— Да, дорогая, я вернулась. Вас бабушка укладывала

спать?

— А ты ходила танцевать?

— Откуда ты знаешь?

— Ты продолжаешь напевать песенку, мама. Какую

песенку ты поешь? Глупую песенку?

Сашенька прикрыла глаза и тихонько запела — так,

чтобы слышала только Снегурочка: «Очи черные…» Эту

песню они пели с Беней Гольденом. Может быть, он и

сейчас ее напевает?

Девочка схватила мать за руку, засунула ее в свою

сложенную пополам подушку, положила подушку под

свою белокурую головку и заснула.

Сашенька сидела на кровати, ее рука лежала под

белоснежной щечкой Снегурочки — неловкости и след

простыл. Она не Ариадна; она не помнила, чтобы мать

приходила пожелать ей «спокойной ночи». Ее мать

была распутной девкой, животным. Но, сидя на кровати

у дочери, Сашенька вспомнила, как Ариадна умерла.

Жаль, что они так и не поговорили. Почему Ариадна

застрелилась из маузера? Сашенька никогда не

забудет тех ночей возле умирающей матери.

Прислушавшись к тихому дыханию детей, Сашенька

вновь подумала об отце. Как она гордилась, что он не

уехал

за

границу,

а

отверг

капитализм

и

присоединился к новому режиму! Но с 1930 года они

не виделись, он перестал быть «беспартийным

специалистом»,

а

превратился

в

«бывшего

гражданина», «вредителя», его отправили в ссылку в

Тбилиси, где он жил в маленькой комнатке. Во

времена репрессий Сашеньку могли арестовать как

«дочь

капиталиста»,

но

она

была

старой

большевичкой, активистом, она

«перековала» себя, как сказал Сталин, в новую

советскую

женщину.

Ванино

пролетарское

происхождение и должность защитили ее, но она

понимала, что не может просить за своего отца, не

может помочь и даже послать посылку.

— Забудь его, — сказал Ваня. — Так будет лучше и для

него, и для нас.

Она чуть не обратилась с просьбой к Сталину, но

Снегурочка вовремя остановила ее.

В последний раз она слышала мягкий, вежливый

голос Самуила Цейтлина — его тон и манеры так

напомнили ей их старый особняк и жизнь до

революции — по телефону, как раз перед его арестом

в 1937 году. Ее дети никогда не видели деда, они

знали, что мамины родители давным-давно умерли.

Сашенька никогда не пеняла партии за то, как она

относится к ее отцу, даже в мыслях такого не было, но

сейчас она не переставала задаваться вопросом:

«Папочка, ты где? Валишь лес в Воркуте? Или

добываешь уголь на Колыме? Или тебе уже давно

пустили в сердце девять граммов свинца?»

Сашенька медленно пошла в свою спальню, приняла

душ, потом, взяв к себе Карло, легла в постель. Карло

проснулся и поцеловал ее.

— Ты нашла крольчонка в лесу, — прошептал он,

прижав губы к ее уху, и они оба заснули.

* * *

На следующее утро не успела она занять свое рабочее

место, как зазвонил телефон.

Тихий

насмешливый

голос

с

еврейскими

интонациями, тут же заставивший заныть ее лоно,

проговорил:

— Это ваш новый автор, товарищ редактор. Я так и

не понял, вы поручили мне написать эту статью или

нет?

15

Десять дней спустя Беня Гольден, как обычно, обедал в

ресторане Союза писателей с дядей Гидеоном. Потом

они наведались в Сандуны, и Беня заглянул к

брадобрею Стасу в маленькую парикмахерскую по

соседству.

Тут на стене висели портрет Сталина, набор ножниц

и опасных бритв на магните, на окне стоял

искусственный цветок. По радио, которое никогда не

замолкало в парикмахерской у Стаса, передали, что в

Монголии произошли вооруженные столкновения с

японцами. Начиналась война.

Беня опустился в мягкое кожаное кресло, а Стас

намылил ему бороду.

— Вы выглядите таким счастливым, — заметил

Стас,

старый

армянин

с

густыми

блестящими

волосами неестественного иссиня-черного цвета и

крошечными усиками. — Получили заказ? Или

влюбились?

— И то и другое, Стас, и то и другое! С нашей

последней встречи все в моей жизни переменилось.

Испытывая

блаженство

от

ощущения

теплых

полотенец на лице и шее, Беня почувствовал, как его

настроение стремительно улучшается. Писать не было

вдохновения. Он мог думать только о Сашеньке. О ее

чувственном хрипловатом голосе; о том, как она

поглаживает свою короткую верхнюю губу, когда

задумывается; о том, как они танцевали, занимались

любовью, пели, разговаривали, понимали друг друга с

полуслова, как будто «родились под одной звездой»,

— последнее он произнес вслух, медленно качая

головой.