Сашенька

— «Манхэттен».

Выпитое ударило прямо в голову, однако она

чувствовала себя трезвее, чем когда-либо.

Гигантская баржа, до краев груженная углем и

рудой, похожая на плавучую гору, прогромыхала мимо

них. На палубе стояла жаровня, вокруг которой сидели

матросы; они пили и курили. Один играл на гитаре,

другой на аккордеоне. Но, увидев Сашеньку в белой

широкополой шляпе и расшитом бисером платье, они

стали кричать и тыкать в нее пальцами:

— Эй, посмотрите туда! Вот это зрелище! Сашенька

помахала им рукой в ответ.

— Трахни ее, браток! Поцелуй за нас! Поставь ее

раком, приятель! Везучий, сукин сын! — закричал один

из матросов.

Беня вскочил, приподняв свою шляпу на манер

танцора.

— Кто? Я? — спросил он.

— Поцелуй ее, приятель!

Он виновато пожал плечами.

— Я не могу разочаровать публику. — И не успела

она ничего сказать, как он поцеловал ее в губы.

Сашенька секунду сопротивлялась, но затем, к

собственному удивлению, сдалась.

— Ура! Целуй ее! — подзуживали моряки. Она

засмеялась, глядя в его открытый рот. Он прижал свой

язык к ее губам, деснам, засунул его насколько мог

глубоко ей в рот, она застонала. Закрыла глаза. Никто и

никогда ее так не целовал.

Раньше она ничего не смыслила в поцелуях. До

революции она была еще девчонкой, потом встретила

Ваню, а такие мужчины, как Ваня, не целуются

подобным образом. Да она и не хотела, чтобы он ее так

целовал: прежде всего они были товарищами; он

заботился о ней после самоубийства матери; в

Октябрьскую революцию они работали плечом к плечу, а

потом она ездила по России с агитбригадой, а он был

комиссаром

Красной

Армии.

Позже они

снова

встретились в Москве. В те дни было не до

романтических ухаживаний: они стали жить вместе в

квартире с другими молодыми парами, работали день и

ночь, питались одними сухарями и морковным чаем. Она

оставалась истовой коммунисткой и гордилась этим. И

всегда с ужасом и жалостью вспоминала свою чрезмерно

сексуальную мать. Однако у этого

надменного

галичанина, этого Бени Гольдена подобные комплексы

отсутствовали. Он облизал ее губы, зарылся носом в ее

лоб, вдохнул запах ее кожи — ее поразили такие

простые вещи! Беня открыл ей глаза, как будто она

проспала целую вечность. Баржа с моряками уже давно

уплыла, но Беня продолжал целовать ее. Тайные уголки

ее тела взбунтовались. Она подвинулась и с удивлением

почувствовала, что между ног у нее набухло и взмокло.

Ей было сорок, а она вдруг потеряла голову.

— Знаешь, я не привыкла к таким вещам, — наконец

произнесла она, переводя дыхание.

— А почему, скажи на милость? Ты прекрасно

целуешься.

Должно быть, она сошла с ума, потому что вновь

наклонилась к нему, взяла его голову в свои ладони и

стала целовать его так, как никого и никогда не

целовала раньше.

—

Беня, я хочу, чтобы ты знал: мне нравятся

твои рассказы. Когда я их читала, я плакала…

— А я люблю эти складки по бокам твоего носика… И

эти губы, бог мой, они никогда не смыкаются, как

будто ты ненасытна, — признался Беня, снова целуя ее.

— Тогда почему ты перестал писать?

— У меня чернила засохли.

— Не говори ерунды. — Она резко оттолкнула его

лицо и теперь держала его за подбородок. — Не верю,

что ты не пишешь. Думаю, ты работаешь втайне от всех.

Он опустил глаза на гладь реки, где отражался свет

фонарей английского посольства.

— Я писатель, а каждый писатель должен писать,

иначе он умрет. Если я не буду работать, я съежусь и

увяну. Поэтому я перевожу статьи из социалистических

газет и получаю заказы на сценарии к фильмам. Но

этих заказов мало. Сейчас я почти без гроша, несмотря

на то что у меня еще есть квартира в Доме писателей.

— Почему ты не остался в Париже?

— Я русский. Без Родины я ничто.

— Над чем ты сейчас работаешь?

— Над тобой.

— Ты пишешь об НКВД и вождях партии, я права? Ты

пишешь по ночам, от руки, прячешь исписанные

страницы в квартире под матрасом. Или у какой-то

девушки в пригороде? А я просто материал для твоего

секретного расследования? Ты используешь меня,

чтобы проникнуть в наш мир?

Он вздохнул и почесал макушку.

— У нас, писателей, всегда есть секреты, которые

поддерживают в нас жизнь и дают надежду, хотя мы

знаем, что никогда не опубликуем эти свои труды.

Исаак Бабель тоже втайне над чем-то работает, Миша

Булгаков пишет роман о дьяволе в Москве. Но эти

рукописи никто никогда не прочтет. Никто никогда не

прочтет и мои труды.

— Я прочту. Можно мне посмотреть

на них? Он покачал головой.

— Ты не доверяешь мне, да?

— Я очень хочу доверять тебе, Сашенька. Я очень хочу

показать тебе свой роман, о котором никто не знает,

даже моя жена, но тогда у меня будет читатель, один

прекрасный читатель, я снова почувствую себя

творцом, вместо того чтобы считать себя в наши дни,

когда мы все превратились в людоедов, выдохшимся

писакой.

Беня

отвернулся,

и

Сашенька

интуитивно

почувствовала, что в его глазах стоят слезы.

— Давай заключим соглашение, — предложила она,

беря его за обе руки. — Ты будешь доверять мне во

всем, даже дашь мне прочитать свой роман. Я стану

твоим читателем. А взамен, если ты обещаешь

никогда не причинить мне зла, никогда не подрывать

мое доверие, можешь опять поцеловать меня после

захода солнца у берегов Москвы-реки.

Он кивнул; их лица освещал неяркий свет летней

ночи. Они держались за руки. За спиной она услышала

крик, потом хлопанье крыльев — двое лебедей, со

свистом рассекая воздух, опустились на волнистую

рябь Москвы-реки.

В этот момент она почувствовала себя счастливой,

как никогда раньше.

11

Беня, не отпуская Сашенькиной руки, повел ее с

набережной

к

гостинице

«Метрополь».

Она

попятилась, когда швейцар в цилиндре и фраке

распахнул дверь, но Беня видел, что ей, так же как и

ему, хочется танцевать.

Бене нравилась атмосфера «Метрополя». Даже во

времена репрессий в «Метрополе» продолжали играть

джаз-банды,

под

звуки

трубы

и

саксофона

улетучивались все тревоги. До 1937 года в гостинице

было много иностранцев, которые «отдыхали» с

русскими

«цыпочками» во французских нарядах, но сейчас

иностранцы, бизнесмены, дипломаты, журналисты и

делегации лейбористов размещались отдельно. До

начала репрессий Гидеон, бывало, приглашал Беню

сюда

пообедать

с

известными

зарубежными

писателями, такими как Герберт Уэллс, Андре Жид,

Лион Фейхтвангер. Он слышал, что его учитель,

Максим Горький, выступал с речью перед советскими

писателями и театральными чиновниками, Авербахом

и Киршоном. Они сгинули, один за другим! Вражеские

элементы должны быть ликвидированы! Но он выжил,

и Сашенька выжила каким-то чудом, и Бене вдруг

показалось, что они должны отпраздновать то, что они

живы.

Когда они входили в двери, то были так близко

друг к другу, что Беня видел отражение темного

дерева

и

начищенного

хрома

конторки

администратора в ее глазах. Но когда они вошли в

фойе, Беня заметил, что Сашенька держится от него в