Страница 30 из 43
В раскрытое окно доносилось мало звуков: домашний скандал, приглушенный захлопнутой дверью, имя ребенка, которого звали домой или отчитывали, хлопки выбиваемого ковра, скрежет передвинутого мусорного бака, арпеджио невидимого трубача, бормотание окрестных приемников в часы семейных трапез, истошный крысиный визг в колодце двора. Все эти шумы сливались в единую симфонию и звучали в дремотном чреве дома слаженно, как по нотам, напоминая звуковое сопровождение старого французского фильма.
Прошло два дня, и Жорж понял, что это не жизнь. На третий день утром он объявил о своем уходе. Дюжий человек воспринял эту новость с угрюмым недоумением.
— Мне здесь очень-очень хорошо, — поспешил его заверить Жорж, — но это не решение проблемы. Кроме того, понимаешь, я ищу одну женщину — хочу ее снова увидеть и никак не могу найти. Нет смысла сидеть тут и ничего не делать.
— Дональд, — произнес Кроконьян.
— Дональд? — повторил Жорж. — То есть ты хочешь сказать, что он мог бы ее разыскать? И правда, ведь нашел же он меня.
Он написал на листке бумаги все, что ему было известно про Женни Вельтман, затем вручил этот листок трансальпийскому ирокезу, а затем послал его в редакцию одной из утренних газет с текстом короткого объявления, нацарапанного на обратной стороне того же листка и сообщавшего о рождении Пепито де Кампоэнья. Крестины младенца назначались на следующий день, в шестнадцать часов, сбор у левого портала Нотр-Дам.
На следующий день Жорж вышел из дома в пятнадцать часов сорок минут и взял на бульваре Вольтера такси, которое высадило его у левого бока Нотр-Дам, рядом с дверью, за которой узенькая винтовая лестница ведет наверх, к башням, изобильно разукрашенным козлами и единорогами, фениксами и сфинксами, чудищами пешими и чудищами на слонах, драконами, пожирающими друг друга, свирепыми орлами и омерзительными обезьянами. Отсюда, из-за парапета башен, Сена казалась темным ручейком, заключенным в каменные пределы, укрощенным и совершенно безвредным. Стоял будний день, и сезон не туристский, так что желающих выцарапывать свои инициалы на химерах почти не было. Жоржу не составило никакого труда засечь Фергюсона Гиббса, который справлял малую нужду возле аркбутана. Англичанин обернулся, расплылся в широкой улыбке и подошел к нему, застегивая ширинку.
— Я прочел ваше объявление! — торжествующе сказал он. — Как вы думаете, там, внизу, собрались какие-нибудь дурни на крещение Пепито?
22
Гиббс занимал виллу в три этажа, окруженную небольшим парком, в пятнадцати километрах к югу от Парижа, по направлению к Со. На вилле имелись: слуга-сенегалец, «Стейнвей» и два холста Пикабиа в холле. «Хотя я не так уж люблю Пикабиа, — извинился англичанин, — а вы?» Имелась здесь также и жена Гиббса, крайне пылкая, экспансивная рыжая особа с ярко-зелеными веками и ярко-красными губами. Жорж даже не представлял себе, что Гиббс может быть женат, а главное, что ему могла достаться такая супруга.
За ужином Этель Гиббс вытащила из Жоржа подробный отчет о его приключениях, потом разговор перешел на завещание Ферро.
— Я очень рассчитывал на вас, — напомнил англичанин. — Печально, что все сложилось так неудачно.
— В настоящий момент ситуация крайне сложная, — сказал Жорж, — эти типы буквально наступают мне на пятки.
На стол села худосочная муха и пошла блуждать между крошками. Гиббс схватил зубочистку, секунду подержал ее над мухой, затем метким молниеносным движением проткнул и предъявил остальным свою жертву, истошно жужжавшую на острие.
— Браво, — сказал Жорж.
— Мииилый, — протянула Этель.
Англичанин издал нервный смешок английского школьника, выхватил пару редисок из салатницы, встал и исчез.
Жорж остался наедине с Этель, наступило молчание. Они переглянулись поверх своих бокалов.
— Все образуется, вот увидите, — мягко сказала она. — В конце концов они поймут, что вы здесь ни при чем. А почему бы вам просто-напросто не объясниться с ними, раз и навсегда?
— Это слишком сложно, — сказал Жорж. — И потом, я ищу женщину, и это тоже сложно, — повторил он, — мне никак не удается ее найти.
— Женщину? — с улыбкой переспросила Этель.
— Я имею в виду не любую женщину, — пролепетал Жорж, — а определенную женщину, которая носит определенное имя.
Она снова улыбнулась и вынула из золотого портсигара сигарету с золоченым мундштуком. Когда Гиббс вернулся в столовую, Жорж молча чистил апельсин, а Этель выводила на скатерти узоры кончиком красного ногтя. Едва ее муж сел за стол, как она встала и в свою очередь куда-то скрылась. Англичанин принялся сметать крошки, рассыпанные вокруг его тарелки, в маленькую светлую кучку.
— Она не всегда в хорошем настроении, — сказал он полушепотом. — Видите ли, сейчас, совсем недавно, у нас возникли денежные затруднения, и это ее раздражает. Да, я действительно рассчитывал на то дело, — повторил он. — Очень, очень прискорбно. Идемте, я вам покажу вашу комнату.
Комната выходила на юго-восток, к оконным стеклам приникли черные конечности высокого каштана, тонкие и ломкие, а на следующее утро подернутые инеем. Потом немного потеплело, потом на много дней зарядил упорный дождь; он лил как из ведра, не ослабевая ни на минуту, словно небеса решили устроить второй всемирный потоп. Фергюсон Гиббс часто запирался в библиотеке вместе с женой, переписывал счета, вскрывал пакеты с эзотерическими трудами Фритьофа Шюона или Отца Анизана[37]; эти книги ему ежедневно доставляли почтой, и он складывал их в стопки не читая. Почти каждый вечер он ездил в Париж, где его адвокат помогал ему спасаться от своры кредиторов. Но вскоре оказалось, что адвокат сам примкнул к той же своре, и рыжий англичанин стал возвращаться домой после своих хлопот все более измученным, обездоленным и мокрым, потерянным и убитым, с таким отрешенным взглядом, словно стекла его очков безнадежно запотели. За столом все жаловались на скверную погоду.
В конце концов Гиббс отказался от своих безрезультатных набегов в Париж, и тут же, автоматически, кончился дождь. Этель объявила, что они приглашены к друзьям, живущим по соседству, вместе с другими друзьями и, конечно, с друзьями друзей, словом, вечеринка обещает быть занятной. Жорж тоже может пойти с ними.
— Мне кажется, это не очень-то разумно, — осторожно заметил Жорж.
— А кого вы боитесь там встретить? — возразила Этель. — И потом, представьте себе, вдруг она там будет, а вы — нет!
— О ком вы говорите? — спросил англичанин.
— Поедемте, поедемте, — настаивала она. — Если вашей дамы там не окажется, я вас познакомлю с Флоранс.
— Да-да, едем с нами, Жорж, — сказал Гиббс. — Я вам дам свой второй смокинг.
На склоне лесистого холма, возвещавшего о близости Фонтенбло, раскинулся обширный частный парк, где стояло около десятка роскошных вилл; при каждой — теннисный корт с высоким металлическим креслом для судьи, бассейн под брезентовым навесом, просевшим от широких бесформенных луж дождевой воды, и куча блестящих машин у ворот, обвешанных камерами наблюдения.
Им пришлось ждать — сначала у ограды имения, а затем перед домиком-будкой, подобием таможенного поста, откуда вышел охранник в серой форме и фуражке с галуном. Гиббс отдал ему приглашение. Охранник внимательно изучил карточку, зашел в будку, позвонил куда-то, вернулся и распахнул ворота. В конце аллеи другой охранник указал им место для стоянки перед большим белым домом с аркадами по фасаду, квадратным порталом и женщиной в розовом платье у входа.
Она подбежала к машине, расцеловалась с Этель Гиббс и потащила ее в дом. Женщина была очень хорошенькая и очень веселая — наверняка та самая Флоранс. Жорж и Гиббс вошли следом: гостей собралось не меньше сотни. Они обошли комнаты, где стояли главным образом кресла и диваны, расположенные веером вокруг низких столиков, — точь-в-точь фургоны американских первопроходцев. Слуги во фраках с подносами в руках сновали между гостями, предлагая им пенящиеся бокалы, россыпи сигар, груды тостов. Был здесь и музыкальный салон, в данный момент безлюдный, — только в центре за огромным черным лакированным роялем, похожим на многоместный катафалк, сидел бездействующий виртуоз во фраке, читая газету, разложенную поверх партитуры.
37
Шюон Фритьоф (1907–1998) — французский писатель-метафизик, поэт и живописец. Отец Анизан (1853–1928) — французский писатель, монах.