Страница 39 из 63
Он и она остались в памяти русских людей. У каждого из них было свое поприще, но их объединяло общее в характере. По существу, они жили, как получится, любили прихвастнуть, проявляли в нужные моменты вероломство, удивляли окружающих своей мелочностью, отличались скрытностью. Вместе с тем они обладали развитым интеллектом и сильной волей, неуемной энергией и потрясающей проницательностью. Когда надо было, видели Людей насквозь.
У них не было злого умысла, зачастую их поступки определяли страсти и романтические надежды. Они бывали иногда нетвердыми в своих решениях и занимаемой позиции, даже с ущербом для собственной репутации.
В воспоминаниях С. Ю. Витте, написанных им в шестьдесят два года, Блаватская предстает не в розовом свете и не с лучшей стороны. Он описывает ее с чувством внутренней обиды, вызванной не столько ее поступками, затрагивающими честь семьи, сколько явным несоответствием оригинала сложившемуся в его юном сознании образу роковой женщины.
Он думал увидеть очаровательную куртизанку, сводящую с ума мужчин, а перед ним оказалась толстая неряшливая особа, к тому же плохо и старомодно одетая. Именно внешний вид Елены Петровны поверг его в шок, а позднее, в старости, это чувство разочарования в женщине его мечты дало о себе знать в желчном и каком-то небрежном тоне повествования, словно он писал не о близкой родственнице, а о совершенно постороннем человеке.
Непременным условием проживания Елены Петровны в Тифлисе, поставленным ее дедом А. М. Фадеевым, было возвращение к законному мужу. Она это условие безоговорочно приняла, рассчитывая, по-видимому, на обещание, которое дал в письме тете Надежде Н. В. Блаватский.
Желая доставить Елене Петровне удовольствие и верный данному слову, Н. В. Блаватский перед ее появлением в Тифлисе уехал на время для лечения в Берлин. Правда, его принципиальности хватило ненадолго. В ноябре, возвратившись в Россию, он неожиданно для всех подал в отставку с поста вице-губернатора Эриванской губернии и перебрался в Тифлис, чтобы опять замаячить перед ее глазами.
Как Блаватская считала, ее муж был до нелепости глупым человеком. Она не принимала во внимание деликатность и хрупкость его натуры, а в особенности не хотела замечать те робкие шаги, которые он делал навстречу ей, может быть втайне надеясь, что его блудная жена образумится и больше не доставит ему никаких хлопот. Как обольщался этот несчастный и наивный человек!
На первых порах Елена Петровна соблюдала осторожность и, скучая до отчаяния, старалась по мере сил не шокировать общество. Она большую часть времени проводила в доме у дедушки, в старинном особняке князя Чавчавадзе, в кругу всей семьи, среди родственников и ближайших друзей. Отсутствие в доме бабушки, Е. П. Фадеевой, сказывалось, но дом по-прежнему оставался нарядным и ухоженным.
Вскоре Елена Петровна познакомилась с эстляндским бароном Николаем Мейендорфом, который к тому же оказался закадычным другом Даниеля Юма. Как тут было не броситься в объятия друг друга! Бурному и стремительному роману между Блаватской в Мейендорфом не помешало то, что барон был женат. Но почти в это же время в Тифлис приехал с гастролями ее прежний возлюбленный, Агарди Митрович, один из лучших европейских басов, их знакомство возобновилось, и вскоре Елена Петровна с ужасом обнаружила, что беременна.
Кандидатов на роль будущего отца оказалось трое, но Митрович и Мейендорф от этой чести отказались, а потрясенный Н. В. Блаватский, пытаясь сохранить лицо, назначил супруге ежемесячное содержание в сто рублей. По решению семейного совета донашивать и рожать ребенка Елену Петровну отправили в дальний мингрельский гарнизон. Ребенок родился уродцем: неопытный гарнизонный лекарь, вытаскивая его щипцами, повредил младенцу кости. Назвали новорожденного Юрой. Он постоянно болел и, несмотря на все заботы матери, умер осенью 1867 года.
Смерть Юры, как огненный смерч, выжгла все искреннее и естественное в ее душе.
Похоронив сына, она и Агарди Митрович некоторое время жили в Киеве. Митрович с ее помощью выучил русский язык, достаточно хорошо, чтобы участвовать в таких русских операх, как «Жизнь за царя» и «Русалка».
Из Киева они переехали в Одессу к тетям Екатерине и Надежде.
1869 год стал годом утрат и для семей Фадеевых и Витте. Умер дедушка А. М. Фадеев и муж тети Кати, отец Сергея — Юлий Витте. С их смертью исчезла спокойная зажиточная жизнь. Дедушка оставил одни долги, поскольку платил жалованье 84 прежним крепостным. Екатерина Витте и Надежда Фадеева упаковали чемоданы и двинулись в Одессу, там предстояло учиться в университете двум сыновьям тети Кати — Борису и Сергею.
Однако положение, в котором оказались Елена Петровна и Митрович, не шло ни в какое сравнение с бедностью ее тетушек. Бывали дни, когда ей с Агарди Митровичем нечего было есть.
И вдруг Агарди Митрович получил приглашение в Каирскую оперу. Это было настоящее спасение. Они спешно тронулись в путь.
Пароход «Эмония», отплывавший в Александрию из Неаполя с четырьмястами пассажирами на борту, с грузом пороха и петардами, взорвался и затонул 4 июня 1871 года в Неаполитанском заливе. Среди его пассажиров были Елена Петровна и Агарди Митрович. Она чудом спаслась, а он утонул.
Среди тех, кто оставил воспоминания о Е. П. Блаватской, был и ее двоюродный брат С. Ю. Витте. Приведем выдержки из них: «Когда я познакомился с ней, то был поражен ее громаднейшим талантом все схватывать самым быстрым образом: никогда не учившись музыке, она сама выучилась играть на фортепиано и давала концерты в Париже (и в Лондоне); никогда не изучая теорию музыки, она сделалась капельмейстером оркестра и хора у сербского короля Милана; давала спиритические представления; никогда серьезно не изучая языков, она говорила по-французски, по-английски и на других европейских языках, как на своем родном языке; никогда не изучая серьезно русской грамматики и литературы, многократно, на моих глазах, она писала длиннейшие письма стихами своим знакомым и родным с такой легкостью, с которой я не мог бы написать письмо прозой; она могла писать целые листы стихами, которые лились, как музыка, и которые не содержали ничего серьезного; она писала с легкостью всевозможные газетные статьи на самые серьезные темы, совсем не зная основательно того предмета, о котором писала; могла, смотря в глаза, говорить и рассказывать самые небывалые вещи, выражаясь иначе — неправду, и с таким убеждением, с каким говорят только те лица, которые никогда, кроме правды, ничего не говорят. Рассказывая небывалые вещи и неправду, она, по-видимому, сама была уверена в том, что то, что она говорила, действительно было, что это правда, поэтому я не могу не сказать, что в ней было что-то демоническое, сказав попросту, что-то чертовское, хотя, в сущности, она была очень незлобивым, добрым человеком. Она обладала такими громаднейшими голубыми глазами, каких я никогда в жизни ни у кого не видел, и когда она начинала что-нибудь рассказывать, а в особенности небылицу, неправду, то эти глаза все время страшно искрились, и меня поэтому не удивляет, что она имела громадное влияние на многих людей, склонных к грубому мистицизму, ко всему необыкновенному, т. е. на людей, которым приелась жизнь на нашей планете и которые не могут возвыситься до истинного понимания и чувствования предстоящей всем нам загробной жизни, т. е. на людей, которые ищут начал загробной жизни, и так как они их душе недоступны, то они стараются увлечься хотя бы фальсификацией этой будущей жизни…
… В конце концов если нужно доказательство, что человек не есть животное, что в нем есть душа, которая не может быть объяснена каким-нибудь материальным происхождением, то Блаватская может служить этому отличным доказательством: в ней, несомненно, был дух, совершенно независимый от ее физического или физиологического существования. Вопрос только в том, каков был этот дух, а если встать на точку зрения представления о загробной жизни, что она делится на ад, чистилище и рай, то весь вопрос только в том, из какой именно части вышел тот дух, который поселился в Блаватской на время ее земной жизни».