Страница 72 из 79
- Эти кровати принадлежат хозяину гостиницы в Фонди; бедняжке не повезло, у него все растащили, в гостинице пусто, хоть шаром покати, даже ночные горшки - и те украли. А мы на этих кроватях немного заработали зимой. Беженцев приходило много, и все такие ободранные, бедняжки, как цыгане, а нам они платили с койки за ночь, и мы скопили немного денег. А хозяев гостиницы больше здесь нет, убежали куда-то: кто говорит, что в Рим, а кто - что в Неаполь. Когда они вернутся, мы, конечно, вернем им кровати, мы - люди честные, ну а пока мы на этих кроватях заработаем немного деньжонок, конечно, совсем немного. Да, война - это война.
Тут Клориндо прервал ее:
- С этих двух синьор ты ничего не будешь брать, слышишь, Кончетта?
А она:
- Ну, конечно, зачем мне с них брать? Мы ведь все одна семья.
Клориндо добавил:
- Столоваться они тоже будут у тебя, потом я с тобой рассчитаюсь.
А она:
- Конечно, они будут есть вместе с нами, еда у нас, правда, простая, деревенская, но уж не взыщите, известно, какая она, деревенская еда.
Наконец они все ушли, я закрыла дверь сарая, стало почти совсем темно, я присела на кровать рядом с Розеттой.
Сперва мы обе молчали, а потом я ей сказала, прямо с каким-то ожесточением:
- Что с тобой, можно узнать, что с тобой? Тебе не жалко Микеле, не жалко? А ведь ты его любила.
Я не могла видеть ее лица, потому что она наклонила голову, да и было темно в сарае, но я услышала ее ответ:
- Конечно, жалко.
- Но ты говоришь это таким тоном!..
- А как я должна это говорить?
- Что с тобой, Розетта, скажи мне? Почему ты не пролила ни одной слезинки по этому несчастному: ведь он умер, защищая бедных людей, как мы с тобой, умер, как настоящий святой?
Она ничего не ответила. Мною опять овладело отчаяние, и я стала трясти ее за руку, повторяя:
- Что с тобой? Ну, что с тобой?
Она освободила руку из моих пальцев и сказала медленно и спокойно:
- Оставь меня, мама.
Я замолчала и сидела неподвижно, уставившись перед собой в темноту. Розетта поднялась с кровати, перешла на другую кровать и легла, повернувшись ко мне спиной. Я тоже легла и скоро заснула.
Я проснулась, когда на дворе была уже ночь, и заметила, что другая кровать пуста: Розетта куда-то ушла. Некоторое время я еще лежала неподвижно на спине: у меня не было сил, чтобы встать и взяться за что-нибудь. Сквозь стенку сарая до меня донесся голос Кончетты, она разговаривала с кем-то на лужайке перед домом; я собралась с силами, встала и вышла из сарая. На лужайке перед дверью дома Кончетта накрывала на стол, ее муж был тут же, но ни Розетты, ни Клориндо не было видно. Я подошла к Кончетте и спросила:
- Где Розетта? Ты не видела ее? Кончетта ответила:
- Я думала, что ты знаешь: она уехала с Клориндо.
- То есть как это уехала?
- Клориндо уехал на грузовике - повез несколько беженцев в Ленолу. А Розетту взял с собой, чтобы возвращаться не одному. Наверно, они вернутся завтра во второй половине дня.
Я была поражена в самое сердце: никогда раньше Розетта не сделала бы ничего такого. Как она могла уехать, не сказав мне ни слова, не предупредив меня, да еще с таким типом, как Клориндо? Не веря своим ушам, я спросила:
- Она ничего не велела мне передать?
- Ничего. Сказала только, чтобы я тебя предупредила Она не захотела будить тебя, потому что она хорошая дочь. Ну и потом, конечно, молодость, возраст ей нравится Клориндо, и она хочет побыть с ним наедине. Мы, матери, начинаем становиться помехой нашим детям, когда они подрастают. Мои сыновья тоже убегают из дому, чтобы побыть наедине с девушками. А Клориндо очень красивый парень, и они с Розеттой прекрасная пара.
У меня невольно вырвалось:
- Если бы с ней не случилось беды, то она и смотреть не стала бы на Клориндо.
Произнесла я эти слова и тут же раскаялась, но было поздно, потому что эта ведьма налетела на меня с вопросами:
- Что случилось с ней? Мне самой показалось немного странным, что Розетта уезжает с ним так легко и просто, но я не стала задумываться над этим... ведь известное дело - молодость... Так скажи мне, что же случилось?
Сама не знаю почему, может, потому, что меня очень разозлил поступок Розетты, или потому, что мне хотелось поделиться с кем-нибудь своим горем, хотя бы с Кончеттой, я не выдержала и рассказала ей все, что с нами случилось: о церкви, о марокканцах и о том, что они сделали со мной и с Розеттой. Кончетта разливала суп по тарелкам и, слушая меня, приговаривала:
- Бедняжка, бедная девочка, бедная Розетта, несчастная, вот несчастная.
Потом она села, а когда я кончила рассказывать, сказала:
- Это все война. А эти марокканцы ведь тоже мужчины, и молодые к тому же... они увидели твою дочь, такую молодую и красивую, и не выдержали, поддались искушению. Это все...
Она не успела закончить, потому что я вскочила, как ужаленная, схватила нож и закричала:
- Ты не знаешь, каково было Розетте. Ты сама потаскушка, и мать твоя была потаскушка, и ты хочешь, чтобы все женщины были потаскушками, как ты! Но если ты будешь говорить о Розетте такие слова, я тебя убью, клянусь богом.
Видя меня такой разъяренной, она отскочила от меня и, сложив умоляюще руки, воскликнула:
- Господи Иисусе, да чего ты взбеленилась? Что я сказала такого? Что война - это война, молодость - молодость, и что марокканцы тоже молоды, и что они мужчины. Успокойся, Чезира, теперь о Розетте позаботится Клориндо, и пока он будет с ней, у нее все будет, вот увидишь. Он занимается спекуляцией, и у него все есть: и продукты, и одежда, чулки, туфли; будь спокойна, за ним Розетта будет, как за каменной стеной.
Я поняла, что с этой женщиной не стоит тратить слов, положила нож на стол и молча стала есть суп. Но еда в тот день казалась мне горькой; я ела и все думала о Розетте, какой она была раньше и какой стала теперь. Розетта уехала с Клориндо, как последняя потаскушка, которой стоит только свистнуть, и она побежит за любым мужчиной; и Розетта даже не предупредила меня, что уезжает, может, она вообще не захочет больше жить со мной. Мы поужинали молча, и я ушла в сарай, легла на кровать, но спать не могла, так и пролежала всю ночь, вглядывалась в темноту и прислушивалась к каждому шороху; от злости все мускулы у меня напряглись.
На другой день Розетта тоже не вернулась; я просто не находила себе места, все бродила среди апельсиновых деревьев, выходя иногда на дорогу, чтобы посмотреть, не возвращаются ли они. Завтракала и обедала я вместе с Винченцо и Кончеттой, которая старалась меня утешить, восторженно повторяя мне свои глупости, что Розетте будет очень хорошо с Клориндо и что она не будет ни в чем нуждаться. Я слушала ее молча, потому что знала: возражать ей бесполезно; у меня даже пропала охота сердиться на нее. После ужина я опять ушла в сарай и на этот раз заснула. Около полуночи я. услышала, что дверь сарая потихоньку открывается, я взглянула и увидела при лунном свете, что в сарай на цыпочках входит Розетта. Она прошла в темноте к тумбочке, повозилась немного и зажгла свечу, а я сощурила глаза и притворилась спящей. Теперь Розетта стояла передо мной, свеча слабо освещала сарай, и я увидела, что Розетта была во всем новом, значит, Кончетта была права. На ней было платье-костюм из легкой красной материи, белая блузка, черные лакированные туфли на высоком каблуке и чулки. Сначала она сняла жакет, осмотрела его со всех сторон и повесила на стул в ногах кровати. Потом сняла юбку и повесила ее рядом с жакетом. Теперь она осталась в комбинации, черной и в дырочках, через которые виднелась ее белая кожа; Розетта села и сняла туфли, посмотрела на них, поднося их к свече, а потом аккуратно поставила под кровать. Потом она стала снимать через голову комбинацию. И вот, когда она стягивала с себя комбинацию, извиваясь всей нижней частью тела, я увидела, что на ней был надет черный пояс с подвязками, украшенный лентами. У Розетты никогда не было пояса с подвязками - ни черного, ни цветного, она носила круглые резинки немного выше колен; этот черный пояс совсем изменил ее, мне показалось, что это была вовсе не она, что это было не ее тело. Раньше у Розетты было здоровое и молодое тело, такое сильное и чистое, какое бывает у невинных девушек, а этот черный узкий пояс придавал ей вызывающий и развратный вид: ее ноги казались теперь белее, волосы внизу живота тоже стали светлее, ягодицы округлились, а живот как-то выдался вперед. Это было тело не моей Розетты, Розетты, которая до сих пор была моей дочерью, это было тело Розетты - любовницы Клориндо. Я подняла глаза и посмотрела на ее лицо; оно тоже стало совсем не такое. Свеча освещала ее снизу, и я увидела ее лицо - жадное, внимательное и настороженное, как у проститутки, которая долго бродила по тротуару, побывала во многих руках, а теперь вернулась поздно ночью домой и считает заработанные за день деньги. Я больше не могла сдержаться и громко позвала: