Страница 42 из 79
- Нам надо вернуться хотя бы из-за скота. Кто позаботится о скоте без нас? Может быть, немцы?
У Микеле не хватило духа сказать им, что они, вернувшись в свою деревню, уже не найдут там ни домов, ни скота, вообще ничего. А они, отдохнув немного, снова пустились в путь. Я почувствовала большую симпатию к этим несчастным, таким спокойным и уверенным в своей правоте; симпатия эта возникла, может быть, потому, что судьба этих людей походила отчасти на нашу: мою и Розетты,- их тоже сорвала с места война, и им, как и нам, пришлось бродить по горам, не имея ни крыши над головой, ни имущества, как цыганам. Через несколько дней я узнала, что немцы снова поймали их и опять отвезли в концентрационный лагерь вблизи Фрозиноне. Больше я ничего о них не слышала.
Около двух недель мы поднимались каждое утро на перевал, возвращаясь вечером домой; потом стало очевидным, что немцы прекратили облавы, по крайней мере по эту сторону гор, и мы перестали ходить на перевал, возвратившись к нашим обычным занятиям. А в сердце у меня сохранилась грусть, что никогда больше не вернутся эти прекрасные дни, проведенные мною на вершине горы наедине с природой. Там, наверху, не было беженцев и крестьян, без конца говоривших о войне, об англичанах, о немцах и голоде; не надо было мучиться, готовить в темном шалаше на огне из зеленых веток скудную и невкусную пищу, и, кроме нескольких встреч, о которых я рассказала, там не было ничего, что напоминало бы нам с Розеттой о нашем тяжелом положении. Можно было вообразить, что мы с Розеттой и Микеле просто ходили каждый день на экскурсию - вот и все. Зимнее солнце припекало так сильно, что казалось, будто наступил май, и эта зеленая лужайка, с одной стороны которой виднелись горы Чочарии, покрытые снегом, а с другой стороны за равниной Фонди сверкало море, походила действительно на заколдованное место, где мог находиться клад, как мне это рассказывали в детстве. Но я знала, что в земле клада нет. И вдруг, к моему глубокому изумлению, я нашла этот клад, откопала его своими руками в себе самой; клад этот заключался в глубоком спокойствии, в полном отсутствии страха и волнений, в вере в себя и в окружающее - все это созрело и выросло в моей душе в дни, когда я в полном одиночестве гуляла по заколдованной лужайке. В течение многих лет потом я вспоминала об этом времени, как о самых счастливых днях своей жизни, хотя никогда я не была так бедна, лишена самого необходимого: пищей моей был хлеб с сыром, постелью служила луговая трава, у меня даже не было хижины, где я могла бы укрыться, и я больше походила на дикое животное, чем на человека.
Приближался конец декабря, и как раз на рождество к нам пришли англичане. Это были не те англичане, которые держали фронт возле Гарильяно, а двое военных, бежавших, как и многие другие, через горы и оказавшихся у нас, в Сант Еуфемии, как раз утром 25 декабря. Погода все стояла чудесная - холодная, сухая и ясная, и вот утром, выйдя из своей хижины, я увидела, что беженцы и крестьяне окружили двух молодых иностранцев: один из них был маленький блондин с голубыми глазами, прямым и тонким носом, красными губами и острой русой бородкой; другой - высокий и худой, с синими глазами и черными волосами. Маленький блондин немного говорил по-итальянски и рассказал нам, что они англичане, что он офицер, а другой - простой матрос, что их высадили у Остии, вблизи Рима, чтобы взорвать динамитом кое-какие из принадлежащих им, итальянцам-беднякам, сооружений, что они и сделали, но, когда вернулись на берег, корабля не было, и им, как многим другим, пришлось бежать и скрываться. Дождливые дни они провели в доме у крестьянина возле Сермонеты, но теперь, в хорошую погоду, хотели попытаться перейти линию фронта и добраться до Неаполя, где находилось их командование. Вслед за этими объяснениями последовали бесконечные вопросы и ответы. И беженцы и крестьяне хотели услышать, как идет война и скоро ли она кончится. Но эти люди знали не больше нас: несколько месяцев они провели в горах среди неграмотных крестьян, едва ли слышавших, что вообще где-то идет война. Когда беженцы убедились, что эти двое ничего не знают, но нуждаются в помощи, все понемногу рассеялись, повторяя друг другу, что эти люди - англичане и поэтому опасно иметь с ними дело, кто-нибудь может донести и, если до немцев дойдет, что здесь были англичане, может случиться что-нибудь нехорошее. В конце концов англичане остались одни посреди мачеры в ярком солнечном свете, одетые в лохмотья, небритые, с растерянными лицами.
Надо сознаться, что и я немного побаивалась общаться с ними - не столько из-за себя, сколько из-за Розетты, но именно Розетта заставила меня устыдиться этого, сказав:
- У бедняжек такой растерянный вид, мама... сегодня ведь рождество, а им нечего есть; им, вероятно, хотелось бы провести этот день с семьями, но они не могут сделать этого... Пригласим их пообедать с нами?
Мне стало стыдно, и я подумала, что Розетта права: как я могу презирать беженцев, если веду себя так же, как они. Поэтому мы объяснили англичанам, что приглашаем их на рождественский обед, и они с большим удовольствием приняли наше приглашение.
Мне очень хотелось отпраздновать рождество как следует, главным образом из-за Розетты - ведь до того она праздновала этот день лучше, чем дочь синьоров,- и я мобилизовала для праздничного обеда все свои ресурсы Я купила у Париде курицу и зажарила ее в печке вместе с картошкой. Затем приготовила домашнее тесто, хотя у меня оставалось уже совсем мало муки, и сделала из него пельмени. У меня было еще несколько сосисок, и я нарезала их тоненькими ломтиками, украсив крутыми яйцами. Приготовила я и сладкое: за неимением ничего лучшего, я измельчила в порошок несколько сладких рожков, смешала полученный порошок с мукой, изюмом, кедровыми орешками и сахаром и испекла в печке лепешку, оказавшуюся хотя и твердой, но вкусной. Вино я тоже купила у Париде, и еще была у меня бутылка марсалы, которую мне продал один из беженцев Фруктов у нас было много: в Фонди деревья ломились от апельсинов, и они стоили поэтому очень дешево, за несколько дней до рождества я купила пятьдесят килограммов, и мы целыми днями ели апельсины. Я подумала, что надо пригласить и Микеле, и сказала ему об этом, когда он направлялся к дому своего отца. Он сразу согласился, и мне показалось, что он сделал это главным образом из антипатии к своей семье. Но Микеле сказал мне:
- Дорогая Чезира, сегодня ты поступила очень хорошо если бы ты не пригласила этих двух англичан, я перестал бы уважать тебя.
Микеле снизу позвал своего отца и, когда тот выглянул в окно, сказал ему, что мы пригласили его обедать и что он согласился. Филиппо, понизив голос, чтобы его не услышали англичане, начал умолять Микеле не делать этого:
- Не ходи туда, ведь эти англичане - беглецы, если немцы узнают об этом, нам несдобровать.
Микеле пожал плечами и, не слушая отца, пошел к нашему домику.
Мы покрыли рождественский стол тяжелой льняной скатертью, которую нам дали взаймы крестьяне. Розетта украсила стол зелеными листьями с красными ягодами, похожими на те, которые продают на праздниках в Риме. На одной тарелке лежала курица - немного маловато на пять человек,- в других тарелках была колбаса, яйца, сыр, апельсины и сладкое. Я испекла к этому дню хлеб, поэтому он был совсем свежий, даже еще горячий; хлебцы я разрезала на пять частей, дав каждому по куску. Во время обеда дверь оставалась открытой, потому что в хижине не было окон и свет проникал только через дверь. За дверью сиял солнечный день, был виден Фонди, залитый солнцем, и вся долина, до самого моря, сверкавшего в солнечных лучах. Покончив с пельменями, Микеле завязал с англичанами разговор о войне. Он высказывал свое мнение вполне откровенно и говорил как равный с равными; англичане были несколько удивлены: может быть, они не ожидали услышать подобные слова в таком месте и притом от оборванца, каким казался Микеле. Микеле сказал им, что они допустили ошибку, высадившись в Сицилии, а не около Рима; не сделай они этой ошибки, они теперь заняли бы уже и Рим и всю Италию южнее Рима. Продвигаясь шаг за шагом по Италии, союзники разрушали все на своем пути и доставляли невероятные страдания населению, оказавшемуся, образно выражаясь, между молотом и наковальней: наковальней были союзники, а молотом - немцы. Англичане отвечали, что они ничего этого не знали, что они солдаты и подчиняются приказу. Тогда Микеле набросился на них с другим: почему они воюют, во имя какой цели? Англичане ответили, что они воюют, чтобы защититься от немцев, желающих покорить себе всех, включая их, англичан. Микеле сказал, что этого недостаточно: люди ждут от них, чтобы они создали после войны новый мир, более справедливый, более свободный и счастливый, чем старый. Если им не удастся создать такой мир, то, значит, они проиграли войну, даже если в действительности они ее и выиграют Офицер со светлыми волосами слушал Микеле с недоверием и отвечал ему коротко и немногословно, матрос же, очевидно, вполне сочувствовал Микеле, хотя и не говорил этого из уважения к своему начальнику. Наконец офицер прекратил спор, заявив, что теперь самым важным является выиграть войну, в остальном же он вполне полагается на свое правительство, у которого, несомненно, уже есть план того, как можно создать этот новый мир, о котором говорит Микеле. Мы все поняли, что он не хочет компрометировать себя, принимая участие в подобном разговоре. Микеле тоже это понял, хотя ему и было неприятно, но он тут же предложил выпить за новый мир, который возникнет после войны. Мы наполнили стаканы марсалой и выпили за мир будущего. Микеле был растроган, на глазах у него блестели слезы, он предложил еще один тост - за всех союзников, включая и русских, которые как раз на этих днях одержали, насколько нам было известно, большую победу над немцами. Нам всем было очень весело, как и полагается на рождество; на один момент мне даже показалось, что между нами исчезли различия в языке и воспитании, что мы все братья и что этот день, в который много веков назад родился в хлеву Иисус, был свидетелем рождения чего-то подобного Иисусу, чего-то доброго и нового, благодаря чему люди станут лучше. Под конец обеда был произнесен еще один тост за здоровье обоих англичан, после которого мы все расцеловались: я поцеловала Микеле, Розетту и обоих англичан, а они поцеловали нас, и все мы говорили друг другу: