Страница 29 из 79
- Есть ли у тебя сердце? Убил своего племянника, а теперь спокойно приходишь сюда за мясом.
А он ответил:
- Значит, такая была его судьба... а меня никто не арестует, потому что теперь нет никакого закона и каждый поступает так, как ему вздумается.
И он был прав: никто его не арестовал, а он похоронил племянника под фиговым деревом и продолжал безнаказанно гулять по окрестностям.
Одним словом, общественного правосудия не было, И Северино решил сам отыскать воров и наказать их. Нам не известно было, что он делал в Фонди, но только однажды утром прибегает к нам крестьянский мальчик и, запыхавшись от быстрого бега, говорит, что Северино идет сюда с немцами, что он договорился с ними, и они обещали поддержать его и вернуть ему его рулоны. В Сант Еуфемии жило человек двадцать беженцев, все вышли из домиков и столпились у края мачеры, чтобы наблюдать за тропинкой, по которой должен был прийти Северино с немцами. Мы с Розеттой примкнули к остальным. Все стали рассуждать о том, что Северино был очень разумным человеком, что власть теперь в руках у немцев, что немцы не такие бандиты и преступники, как итальянские фашисты, и не только помогут Северино получить обратно его материи, но и накажут фашистов. Филиппо хвалил немцев больше, чем остальные:
- Это люди серьезные, делают они все основательно: и войну, и мир, и коммерцию... Северино хорошо сделал, что обратился к ним... немцы не такие анархисты и шалопаи, как мы, итальянцы... у них крепкая дисциплина, а так как во время войны воровство карается по закону, то я уверен, что они помогут Северино вернуть его рулоны и накажут этих негодяев-фашистов... молодец Северино! Он сразу понял, к кому надо обращаться У кого теперь власть здесь в Италии? У немцев. К ним и надо обращаться.
Филиппо, высказывая вслух свои мысли, чванливо поглаживал усы. Было совершенно очевидно, что он думал о своих вещах, замурованных в стенке у испольщика; Филиппо был доволен, что Северино получит обратно свои рулоны, потому что у него самого было спрятано много добра и он боялся, чтобы его тоже не обокрали.
Мы смотрели на тропинку, по которой поднимался Северино, но вместо вооруженного отряда, который мы ожидали увидеть, с Северино шел один немец, бывший к тому же простым солдатом, а не из военной полиции. Как только они взобрались на мачеру, Северино, гордый и счастливый, познакомил нас с этим немцем, которого звали Ганс, что по-итальянски значит Джованни; все толпились около Ганса, каждый старался протянуть ему руку, но Ганс никому не подал руки, а ограничился тем, что стукнул каблуками и приложил руку к фуражке, показывая тем самым, что не собирается завязывать дружеских отношений с нами. Ганс был маленький, со светлыми волосами, с широкими, как у женщины, бедрами, с белым и немного припухшим лицом. На щеке у него было два или три глубоких шрама, на вопрос, где он получил их, Ганс ответил очень коротко:
- В Сталинграде.
Эти шрамы делали его мягкое, неправильное и как будто помятое лицо похожим на персик или на яблоко, упавшее с дерева на землю и сохраняющее на своей шкурке следы этого падения; когда разрезаешь такое яблоко, то часто оказывается, что внутри оно наполовину гнилое. Глаза у него были голубые, но некрасивые, какие-то выцветшие, невыразительные, слишком светлые, как будто сделанные из стекла. Северино с гордым видом объяснял нам, что он подружился с Гансом, Потому что Ганс у себя на родине в мирные времена тоже был портным, как и Северино. Поэтому они прекрасно поняли друг друга. Северино рассказал Гансу о краже, и Ганс обещал ему помочь получить обратно рулоны, потому что Ганс был портной и лучше других мог понять заботы и огорчения Северино. Одним словом, Ганс не принадлежал к полиции, он пришел один, и вмешательство его не носило официального характера, а было частным делом между ним и Северино, так как оба они были портными, значит, товарищами по профессии. Но все-таки этот немец носил мундир, на шее у него висел автомат и вел он себя как немецкий солдат, поэтому все столпились вокруг него и наперегонки стали его ублажать. Один интересовался, сколько времени еще продлится война, другой расспрашивал о России, где успел побывать Ганс, третий хотел знать, начнут ли англичане сражение, четвертый, не начнут ли сражения немцы. Но по мере того как люди засыпали его вопросами, Ганс все больше важничал и надувался, как воздушный шар, когда его наполняют воздухом. Он сказал, что война кончится скоро, потому что у немцев есть секретное оружие, что русские сражаются хорошо, но немцы - еще лучше, что немцы скоро дадут бой англичанам и сбросят их в море. Ганс внушал уважение, и Филиппо пригласил его вместе с Северино к себе на обед.
Я тоже пошла на этот обед, хотя мы с Розеттой уже поели; мне хотелось увидеть этого немца поближе: это был первый немец, пришедший к нам. Я зашла, когда они уже кончали обедать и ели фрукты; вся семья Филиппо была в сборе, кроме Микеле, который ненавидел немцев; когда Ганс, важничая, говорил о большой победе, которую немцы скоро одержат над англичанами, Микеле смотрел на него так мрачно и угрожающе, как будто хотел броситься на него и избить. Немец выпил и пустился в откровенности. Он все время хлопал по плечу Северино, повторяя, что они портные и друзья до гроба и что он вернет рулоны Северино. Потом он вынул из кармана бумажник, а из бумажника фотографию женщины с добродушным лицом, которая была по крайней мере в два раза больше его, и сказал нам, что это его жена. Стали говорить о войне, и Ганс все повторял:
- Мы делать наступление и бросать англичане в море.
Филиппо, поддакивавший во всем немцу, подхватил:
- Конечно, обязательно... мы их всех сбросим в море, этих убийц.
Но немец ответил:
- Нет, убийцы нет, хорошие солдаты. А Филиппо сейчас же:
- Ну конечно, хорошие солдаты, все знают, что они хорошие солдаты.
На что немец:
-Ты любить английский солдат, ты изменник. Филиппо испугался:
- Кто их любит?.. Если я сам сказал, что они убийцы.
Но немец опять остался недоволен:
- Нет убийцы, хороший солдат; но изменники, как ты, который любит англичане, капут,- и он делал жест, как будто режет горло.
Одним словом, никак нельзя было угодить ему, всем он был недоволен, и мы очень испугались, потому что немец внезапно обозлился и набросился на Северино:
- Ты почему не идти фронт?.. Мы - немцы сражаться, а вы - итальянцы быть здесь... ты на фронт.
Северино испугался и сказал:
- Меня освободили от военной службы, у меня слабая грудь,- и он бил себя по груди.
Он сказал чистейшую правду: он очень много болел, говорили даже, что у него только одно легкое. Но немец совсем рассвирепел и схватил его за руку, крича:
- Тогда ты тотчас идти со мной на фронт,- и сделал жест, как будто собирается тут же увести Северино.
Портной побледнел и пытался улыбнуться, но это ему никак не удавалось, все присутствующие онемели от удивления и испуга, а меня охватил такой страх, что сердце так и прыгало в груди. Немец тянул Северино за рукав, Северино сопротивлялся и хватался за Филиппо, который тоже казался очень испуганным. Но вдруг немец расхохотался и сказал:
- Друзья... друзья... ты портной и я портной... ты опять получить материал и быть богатый... я идти на фронт и умереть.
Продолжая смеяться, Ганс опять стал хлопать Северино по плечу. Вся эта сцена произвела на меня странное впечатление, как будто передо мной был не человек, а дикое животное, то мурлыкавшее, то скалившее зубы, и было непонятно, что сейчас сделает это животное и как надо с ним обращаться. Мне казалось, что Северино так же ошибался, как люди, говорящие:
- Это животное меня знает... оно никогда не укусит меня.
Дальнейшие события показали, что я была права.
После этой сцены немец опять стал любезен, пил еще много вина и хлопал Северино по плечу так часто, что тот совсем перестал его бояться и, пользуясь минутной рассеянностью Ганса, шепнул Филиппо:
- Вот увидишь, я сегодня же получу обратно мои рулоны.