Страница 18 из 79
Ну, хватит об этом. Как только суп был разлит по тарелкам, мы сели за стол. Сколько нас было всего? Во-первых, Филиппо с женой, сыном и дочерью; затем Париде с женой Луизой, маленькой женщиной с русыми вьющимися волосами, голубыми глазами и хитрым лицом, а с ними их сынишка Донато; Томмазино был с женой, высокой и худой женщиной с усатым и мрачным лошадиным лицом, и дочерью, у которой было такое же лошадиное лицо, как у матери, только более кроткое, с черными добрыми глазами; было еще четверо или пятеро мужчин, оборванных и небритых, насколько я поняла, это были беженцы из Фонди, не отстававшие ни на шаг от Филиппо - своего признанного вожака. Филиппо пригласил их всех, чтобы отпраздновать годовщину своей свадьбы, но об этом я узнала позже, тогда же мне показалось, что у Филиппо было столько запасов, что он просто не знал, куда их девать, и поэтому каждый день приглашал всех местных жителей к столу.
Пир продолжался без преувеличения часа три. Сначала мы ели суп с лапшой и фасолью, лапша была очень вкусная, сделанная на яйцах, золотистого цвета, фасоль тоже была самого лучшего качества, белая, большая и мягкая, таявшая во рту, как масло. Суп был такой вкусный, что каждый съел по две, а некоторые даже по три полные до краев тарелки. После супа ели закуску: домашнюю ветчину, немного соленую, но возбуждающую аппетит, домашнюю колбасу, крутые яйца, различные маринады. После закуски женщины побежали в ближайший шалаш и принесли каждая по блюду, полному большими кусками жареной телятины высшего качества, нежной и белой: как раз накануне кто-то зарезал теленка, и Филиппо купил несколько килограммов телятины. После телятины была подана молодая баранина, приготовленная маленькими кусочками под белым кисло-сладким соусом, очень вкусным; потом мы ели еще овечий сыр, твердый, как камень, и острый, вызывавший жажду, которую мы заливали вином; после сыра подали апельсины, фиги, виноград, сухие фрукты. Было даже сладкое: пирожные из рассыпчатого теста, испеченные здесь же в печке и посыпанные сахарной пудрой с ванилью; наконец, к коньяку дочь Филиппо принесла из дому коробку настоящего печенья. Сколько мы выпили? Я думаю, что не меньше литра вина на человека, некоторые, конечно, выпили больше литра, а другие и четвертинки не выпили, как, например, Розетта, никогда не пившая вина. Трудно описать веселье, царившее за столом: все ели и пили и говорили только о еде и питье, о том, что они ели и пили сейчас, о том, что они хотели бы съесть или выпить, или о том, что они когда-либо ели или пили. Для жителей Фонди, как и для жителей моей родной деревни, еда и питье имели такое же значение, как для римских жителей собственный автомобиль и квартира в Париоли; в деревне смотрят с презрением на человека, который мало ест и пьет: если ты хочешь, чтобы тебя уважали, считались с тобой и называли синьором, ты должен как можно больше есть и пить - только этим можно заслужить всеобщее уважение и почет. Я сидела рядом с женой Филиппо, женщиной с очень бледным лицом и огромной грудью, о которой я уже сказала, что она казалась больной. Ей было не до веселья, бедняжке, было видно, что она чувствует себя плохо; и все же она хвасталась запасами, которые у них всегда бывали в доме:
- У нас никогда не было меньше сорока свежих яиц, шести окороков и столько же колбас, а сыра - так не меньше двенадцати головок... Сала мы ели столько, что однажды после еды я рыгнула и кусок сала из желудка вернулся обратно в рот, так что у меня стало вдруг два языка, только второй был белый.
Это она мне так сказала, чтобы произвести на меня впечатление. Одним словом, это были все простые, деревенские люди, не знавшие, что настоящие городские синьоры едят немного, даже совсем мало, особенно женщины, а деньги тратят на обстановку, драгоценности и наряды. Здешние же люди были одеты, как настоящие оборванцы, но гордились своими колбасами и салом, как римские синьоры гордятся вечерними туалетами.
Филиппо пил больше всех, во-первых, потому, что, как он нам сообщил, была годовщина его свадьбы, а во-вторых, он вообще был не дурак выпить; потом я часто видела в любое время, даже в девять часов утра, как у него блестят глаза и нос становится красным. В середине пирушки Филиппо, может быть, потому, что был уже пьян, вдруг пустился в откровенность.
- Послушайте, что я вам скажу,- заговорил он вдруг, держа стакан в руке,- война плоха только для дураков, а для умных - наоборот. Знаете, что я хочу написать в моем магазине над кассой? «Дураков здесь не водится». Так говорят в Неаполе, и у нас так говорят; и это чистая правда. Я не дурак и никогда им не буду, потому что на этом свете есть только две категории людей: дураки и умные,- и все, кто это понимает, не хотят принадлежать к первой категории. Некоторые вещи надо знать и не давать обвести себя вокруг пальца. Дураки верят тому, что пишут газеты, платят налоги, идут воевать и даже умирают. Умные же... одним словом, умные делают наоборот - вот и все. В наши времена дураки пропадают, а умные спасаются, дураки поневоле становятся еще глупее, чем обычно, а умным приходится быть еще умнее. Вы знаете пословицу: лучше живой осел, чем мертвый доктор: или еще другую: лучше яйцо сегодня, чем курица завтра; а вот и еще одна: только трусы сдерживают обещания. Я вам скажу больше: пришло такое время, когда в мире уже не будет места для дураков, никто не сможет позволить себе роскошь быть дураком, хотя бы даже на один день; надо быть умными, очень умными, умнейшими, потому что живем мы в опасные времена, попробуй дай кому-нибудь палец, сейчас же отхватят руку. Видите? что случилось с бедняжкой Муссолини, который думал только о маленькой войне во Франции, величиной с палец, а пришлось ему отдать всю руку, воюя против всего света, и теперь у него уже больше ничего нет, и ему поневоле приходится быть дураком, а ведь он всегда хотел быть умным. Поверьте мне, правительства приходят и уходят, они воюют между собой, сдирают с простых людей шкуру, а потом мирятся и делают все, что им угодно, но единственное, что имеет значение и никогда не меняется,- это торговые дела. Пусть придут немцы, англичане или русские, для нас, коммерсантов, единственным важным делом остается торговля, и если торговля идет хорошо, то все идет хорошо.
Эта речь, должно быть, стоила Филиппо неимоверных усилий, лоб и виски у него покрылись крупными каплями пота, он выпил залпом свой стакан и вытер лицо платком. Беженцы, группировавшиеся вокруг Филиппо, горячо одобрили его речь и льстили ему, да это и понятно, потому что все эти мошенники и подлизы ели за его счет.
- Да здравствует Филиппо! Да здравствует торговля! - закричал один из них.
Другой заметил, посмеиваясь:
- Ты можешь смело сказать, что торговля остается неизменной: столько событий произошло за последнее время, но торговля продолжается и твои дела по-прежнему идут хорошо. Разве не так, Филиппо?
Третий, с видом всезнайки, сказал удивленно:
- Пусть придут немцы или англичане, с этим я согласен, но ты не можешь серьезно хотеть, чтобы пришли русские, Филиппо.
- Это почему же? - спросил Филиппо, и мне показалось, что он уже настолько пьян, что ничего не понимает
- Потому что русские не дадут тебе торговать, разве ты этого не знаешь, Филиппо? Русские больше всего на свете не любят торговцев.
- Идиоты,- тихо и задумчиво сказал Филиппо, наполняя опять свой стакан вином из бутыли и любовно смотря в него. Наконец, четвертый воскликнул:
- Ты великий человек, Филиппо, и ты прав, дураков здесь нет, это чистая правда.
Искренность, с которой была произнесена эта фраза, заставила всех расхохотаться, но вдруг сын Филиппо вскочил с места и сказал, нахмурившись: - Все здесь умны, кроме меня, я один дурак.- Все внезапно замолчали и смотрели с недоумением друг на друга, а он после небольшой паузы продолжал: -А так как дуракам не место в компании умных, извините меня, я пойду пройдусь.
Сказав это, он, не обращая внимания на крики: - Почему ты обижаешься? Никто никогда не считал тебя дураком,- отодвинул стул и медленно пошел вдоль мачеры